наполнились болью. Она не смотрела на него, её взгляд был устремлён в окно, на мелькающие дома. — Ты так легко её заменил, так легко принял эту Лизу, которая, по сути, чужая женщина, в наш дом. Ты восхищаешься ею так, будто она... Будто она родная. А Джозефина... Её как будто и не было.
Она сделала паузу, и воздух в карете, казалось, сгустился от невысказанных слов.
— Она была для Дили больше, чем просто гувернантка, — продолжила Карен, едва слышно. — Она была ей... Она была ей матерью. В той же мере, в какой я могу ею быть в этой суете.
Она повернула голову к окну, делая вид, что заинтересована в вывеске модного магазина у обочины. А за стеклом проплывали улицы Петербурга, серые и величественные, хранящие множество тайн под своими гранитными сводами. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие, как дымка над городом.
Джин, уловив повисшее в воздухе напряжение, поспешил сменить тему, чтобы не углубляться в трясину горьких воспоминаний и упрёков. Разговор о покойной гувернантке, да ещё в такой день, был ему совершенно некстати. Он расправил плечи, словно стряхивая с себя груз неловкости, и заговорил бодрым, по-деловому энергичным тоном.
— Впрочем, к чему нам эти мрачные мысли, Карен? — произнёс он, почти театрально взмахнув рукой. — Сегодняшний день должен быть полон предвкушения радости! Как никак, завтра будет день рождения нашей Дили! Мы должны думать о подарках, о том, как её порадовать. Я вот всё размышляю... Что бы ей могло понравиться?
Он повернулся к ней, пытаясь поймать её взгляд, вызвать в нём искру интереса.
— Есть одна замечательная книга, — продолжил Джин, не дожидаясь ответа. — Новое издание «Путешествий Гулливера», с прекрасными иллюстрациями, в кожаном переплёте. Я думаю, Диле это будет по вкусу. Или, быть может, новые духи из Парижа? Я слышал, в «Au Bon Marché» привезли нечто совершенно необыкновенное, с ароматом весенних цветов. Как ты думаешь?
Карен кивала. Медленно, с какой-то механической плавностью, будто маятник старых часов. Но в её кивках не было участия, не было того живого отклика, который Джин привык видеть в её глазах, когда речь заходила о Делии. Слова, которые она произносила в ответ, были пусты, будто произнесены автоматически, бездумно, лишь для того, чтобы поддержать подобие беседы.
— Да, Джин... Книга Свифта... Это хорошо, — пробормотала она, и взгляд её, рассеянный и отсутствующий, оставался устремлён в какое-то далёкое, своё, невидимое для Джина пространство.
Казалось, она видела что-то иное, что-то, что лежало за пределами стен этой повозки, за пределами пыльного петербургского дня. Это не ускользнуло от Джина. Он нахмурился, его лоб покрылся сетью мелких морщинок. Джин был человеком дела, привыкшим к ясным ответам и чётким реакциям. Отсутствие таковых в Карен его раздражало. Он отметил про себя, что её мысли явно где-то в стороне, и эта отстранённость, эта незримая стена между ними, была ему не по нраву.
— Карен, ты меня слушаешь? — в его голосе прозвучало нетерпение. — Ты какая-то... Какая-то задумчивая. Всё в порядке?
Карен вздрогнула, словно возвращаясь из дрёмы. Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень вины.
— Прости, Джин, — произнесла она, почти беззвучно, и в этом шёпоте была усталость, почти мольба. — Я просто... Я просто устала.
То ли оправдание, то ли просьба не копать глубже. Джин уловил это. Он лишь кивнул, его губы сжались в тонкую линию. Он не стал настаивать. Молчание вновь опустилось в карету, но теперь оно было иным — тяжёлым, наполненным недосказанностью и невысказанной болью.
Извозчик, крякнув что-то себе под нос, свернул с Фонтанки на Невский проспект, где их уже поджидал ювелирный магазин с витринами, сверкающими тысячами огней, даже в этот пасмурный день. Золото и серебро, драгоценные камни, переливающиеся всеми цветами радуги, манили своим блеском, обещая вечную красоту и непреходящую ценность.
Джин Йорк, казалось, вдохнул этот блеск полной грудью. Он шагнул первым из повозки, с прежним пылом, с той же энергией, с какой он начинал любое дело, будь то судебный процесс или покупка подарка. Его лицо просияло при виде сверкающих витрин, и он уже предвкушал тот момент, когда сможет выбрать нечто по-настоящему особенное для Делии.
Карен вышла следом. Её движения были чуть замедленны, будто каждый шаг требовал от неё неимоверного усилия. Она шла рядом с Джином, но взгляд её оставался рассеянным, как и с самого утра. Он блуждал по Невскому проспекту, скользил по лицам прохожих, по фасадам домов, но ни на чём не задерживался, словно ничего не могло по-настоящему привлечь её внимания.
«Что-то было не так», — эта мысль мелькнула у Джина на секунду. Он, человек наблюдательный и привыкший к точности, не мог не заметить эту отстранённость, эту внутреннюю опустошённость в Карен. Обычно она с таким трепетом относилась к Делии, к её дню рождения, к каждому мелочи, что касалась их дочери. А сейчас... А сейчас она была словно тень, призрак собственной радости.
Но он отогнал эту мысль. Отмахнулся от неё, как от назойливой мухи. Решил, что, наверное, просто устала. Петербург с его постоянной суетой, с его сыростью и переменчивой погодой, мог утомить кого угодно. Тем более, женщину, привыкшую к иному климату, к иному укладу жизни.
Джин взял Карен под руку, слегка сжал её локоть, пытаясь передать ей свою бодрость, свой настрой.
— Ну же, Карен, — сказал он, его голос был мягче обычного, но всё же настойчив. — Не будем задерживаться. Диля ждёт. Нам нужно выбрать что-то по-настоящему особенное.
Карен слабо улыбнулась. Улыбка вышла вымученной, почти невесомой. Она позволила Джину вести себя, её тело двигалось по инерции, а душа, казалось, оставалась где-то далеко, за пределами этого шумного и суетливого мира. Они вошли в двери ювелирного магазина, и звон колокольчика над входом возвестил о приходе новых посетителей, чьи мысли были далеки от праздничной суеты.
...666...
В то самое время, пока Джин Йорк пытался развеять мрачные мысли своей супруги среди блеска ювелирных витрин, в тесном кабинете Охранного отделения, что на Фонтанке, разворачивалась своя, не менее запутанная драма. Кабинет этот, заваленный папками, перевязанными бечёвками, и бумажными корзинами, полными черновиков, дышал затхлым воздухом секретности.
Здесь, за простым, дубовым столом, сидел Эрл Найт. Американец. Седой, с густыми бакенбардами, которые, вкупе с округлыми, кажущимися добродушными глазами, придавали ему вид почти деревенского учителя или, быть может, аптекаря, что ищет в банке с пиявками новый способ вытянуть из человека правду.
Кто не знал его, мог бы решить, что перед ним человек мягкий и даже простодушный, склонный к долгим разговорам о погоде и урожае. Но те, кому довелось общаться с ним дольше десяти минут, понимали — за этой внешностью скрывался ум, острый и хищный, словно клинок, спрятанный в бархатных ножнах.
Улыбка у него была мягкая, почти отеческая, но в ней не было тепла, лишь отстранённая вежливость. А манера рассеянности, легкой задумчивости, служила лишь прикрытием железной воли и несгибаемой решимости. Он был подобен коту, дремлющему на солнце, но готовому в любой миг выпустить когти.
Как он оказался в России — об этом в канцелярии суда, а особенно в курилках, ходили свои легенды. Рассказывали, будто ещё до русско-японской войны он приехал сюда как агент знаменитого Пинкертонского агентства, преследуя какого-то ловкого проходимца, что обчистил пару крупных банков в Нью-Йорке. Злодея, кажется, так и не поймали — или, по крайней мере, так говорилось официально — но Найт остался.
К нему присмотрелись. Русские чиновники, уставшие от собственных проволочек и нерасторопности, любившие иностранцев с «порядком в голове» и умением действовать без лишних слов, быстро оценили его методы. Методы, конечно, были необычные для здешних умов: Найт не чурался грязной работы, если только она приносила чистый результат. Он мог запросто войти в трактир, где собирались подозрительные элементы, и выйти оттуда с нужной информацией, не запятнав при этом ни мундира, ни репутации.
Он умел быть невидимым, растворяться в толпе, а затем появляться вновь, словно из ниоткуда, с готовым решением. Он был тем, кого русские называли «волк в овечьей шкуре», и эта шкура сидела на нём удивительно ладно, совсем как хорошо сшитый английский костюм.
Дверь распахнулась без стука и в комнату, пошатываясь, ввалился Фыря. Он был воплощением самых тёмных углов этого города — уродливый, с кособоким лицом, изрезанным старыми шрамами, словно он лично участвовал в каждой уличной драке, которая когда-либо случалась в Петербурге. От него несло дешёвой сивухой и сырой кожей, запахом, который не выветривался ни в бане, ни на свежем ветру, а следовал за ним, как верный пёс. В кармане, как обычно, поблёскивал кастет — его верный друг и самый убедительный аргумент в спорах.
— Чего изволите-с, начальник? — просипел Фыря, и в его голосе, помимо явной сивушной хрипоты, слышалась наглая, почти открытая усмешка.
Он был из тех, кто привык смотреть в глаза, пусть и мутные, и никогда не кланяться лишний раз, даже перед теми, кто мог отправить его на каторгу. — Работа есть али так, по старой памяти позвали, чайку попить?
Эрл Найт даже не поднял головы. Свет из окна падал на его седые бакенбарды, подчёркивая добродушный вид аптекаря, что сейчас внимательно изучал рецепт смертельного яда. Он лишь протянул руку, не отрывая взгляда от бумаг, и поставил перед Фырей стакан крепкого, почти чёрного чая с лимоном. Парок от чая тонкой струйкой вился в воздухе, смешиваясь с запахом дешёвой выпивки, создавая весьма причудливое амбре. Фыря, привыкший к оплеухам или, в лучшем случае, к безмолвному презрению, на мгновение замер. Этот жест был для него неожиданностью, подобной весенней грозе посреди зимы.
— Цацырин меня не интересует, — произнёс Найт, наконец, подняв взгляд.
Голос его был ровным, почти бесцветным, будто он говорил о самой обыденной вещи на свете, о цене на дрова или о вчерашней погоде. Взгляд его, хоть и казался спокойным, проникал в самую суть, словно острый нож, не оставляя шансов на увёртки. Фыря почему-то поёжился, словно по его спине пробежал невидимый сквозняк. Он поставил стакан на стол с глухим стуком.
— Цацырин, говорите? — переспросил Фыря, почёсывая затылок. — А чего он? Смирный, вроде. Только книжки эти свои читает, да всё со студентами толкует. Какой с него спрос?
— Такой, что за ним уже присматривают, — спокойно продолжил Найт, и в его словах прозвучал намёк — тонкий, почти незаметный, — на то, что паутина, невидимая глазу, уже опутывала студента. Словно сам воздух вокруг Цацырина сгущался, становился вязким от невидимых нитей слежки.
Фыря, однако, намёка не понял. В его мутном сознании подобные тонкости не задерживались. Он лишь равнодушно хмыкнул, отпивая чай.
— Ну, пусть присматривают, начальство виднее, — пробасил он. — Нам-то что с того? Хоть и непутёвый, а парень вроде незлой.
Эрл внутренне усмехнулся: Фыря явно не знает про Лизу Розелли, внедрённую к Йоркам под видом няни, и всех тех, кого Цацырин по наивности своей мог привести в дом. Он был лишь инструментом, а не посвящённым в тонкие интриги. А лишние
