– Проходи, устраивайся поудобнее, – Глеб закрыл дверь на защелку и помог Дане снять пальто. Выйдя на балкон, глянул вниз и никого не заметив, вернулся в комнату, – ты правильно подумала, я рад твоему решению. Но, я не пойму, что заставило тебя изменить свои планы, ведь только утром ты отвечала мне дерзостью.
– Извини, не обижайся на меня. Я подумала, что вообще неправильно веду себя. Ты для меня столько хорошего сделал, а я оказалась такая неблагодарная.
– Анна, положа руку на сердце, я тебя не узнаю. Что с тобой случилось, ты прям вся распереживалась?
– Скажу откровенно, мне стало не по себе. Ночью я долго не могла заснуть, все думала, а может зря я во все это ввязалась. Если бы не ты, я бы одна не справилась. Там, на корабле, когда в меня целился этот... Я подумала, ведь один выстрел решил бы все. Ты меня спас.
– Что ты, любовь моя! – искренне воскликнул Глеб и присев рядом на диванчик, поцеловал Дане руку, – ты меня тоже спасла, можно и так сказать, нам посчастливилось свернуть с дороги, ведущей на тот свет. Анна, может, я неправильно тебя понимаю, ты же не виниться ко мне пришла.
– Глеб, я пытаюсь разобраться в себе. Не знаю, могу ли я относиться к тебе иначе, ведь мы с тобой совершенно разные люди...
– Подожди, Анна, ну, какие мы разные? По сути, мы служим одному делу, а то, что ты была потомственной дворянкой, так ведь это в прошлом, хотя здесь в Париже ты можешь вернуть свой статус. Жизнь вокруг нас меняется, люди становятся другими, войны все равно закончатся и нам нужно жить дальше. Мне хочется соответствовать твоему положению в обществе, чтобы ты мной гордилась. Кстати в ВЧК меня не учили любить тебя по-настоящему, я сам этого добивался и люблю тебя такой, какая ты есть.
– Правда?! Глеб, ты действительно меня любишь?
– Люблю и не устану повторять. Хочешь, каждый день по несколько раз буду говорить, что безумно тебя люблю. Неужели ты этого не замечешь, любимая. Как мне еще доказать, что я люблю тебя, застрелиться что ли? – улыбнувшись, пошутил Глеб.
– Не нужно ничего доказывать, я и сама все вижу, – грустно произнесла Дана, – просто мне нужно время, чтобы многое забылось. Не скрою, после смерти мужа у меня был мужчина, которого я полюбила.
– Вы с ним встречались?
– Нет, нет, – возразила Дана и тяжело вздохнула, – он погиб. Я снова осталась одна.
– Понимаю, как тебе нелегко пережить все это. К любимым привыкают, и расставаться с ними всегда тяжело. Анна, любимая, не хочу тебя торопить, но дай мне хотя бы капельку надежды, чтобы я знал, для чего живу, ведь ради тебя я готов пойти на все...
– Неужели на все?
– Понадобится, жизни своей не пожалею. Поверь, это не пустые слова.
– А как же наша с тобой работа, обязательства, убеждения, приказы начальства.
– К черту все, ты мне дороже всего на свете!
– Ой, Глеб, ты слишком высоко меня возносишь, это меня как-то настораживает. Иногда я переживаю, вот пройдет какое-то время и вдруг я оступлюсь, сделаю серьезную ошибку, и тогда руководители ВЧК вспомнят мне все: дворянское происхождение, бывшего мужа белогвардейца, родителей антисоветчиков и грехи, от которых ты пытался меня оградить. Тебя принудят отречься от меня, чекисты не оставят тебя в покое. Так что, Глеб, собираясь отдавать за меня жизнь, подумай сначала, а стоит ли овчинка выделки.
– Стоит! Ты уж поверь мне, я думал об этом еще в Москве, когда ты так опрометчиво бросилась к умирающему белогвардейцу. После думал, представить себе не мог, если с тобой могло что-то случиться. Знаешь, я многое пережил в своей жизни. Смерть матушки и отца. Так ведь от чьей руки они погибли?! По приказу командира красного партизанского отряда. Ворвались они со своей бандой на Алтае в нашу деревню и уничтожили половину жителей, будто бы за сочувствие белякам. Казалось, за смерть родителей я должен был возненавидеть красных, но я тогда уже служил в Разведупре Красной армии. А то, что сделали партизаны, в последствие называли – красным бандитизмом. Когда меня перевели работать в ВЧК к Павлуновскому, тоже на всякое насмотрелся, как по приказу высшего начальства фальсифицировали дела на бывших белогвардейцев, а затем судили и расстреляли. Революция здесь не причем, ведь многие ее сердцем приняли, в том числе и я.
Дана вспомнила последний разговор с Матвеем, он тоже говорил, что у него погибли жена, ребенок и отец с матерью. Она точно помнила, что погибли его родители от рук партизан и, кажется, это случилось на Алтае. Она не стала спрашивать Глеба о родителях, мало ли в этой братоубийственной войне погибло родных, и эти два случая могли быть совпадением. Но сейчас ее больше всего заинтересовало, колеблется ли Глеб в своих убеждениях или это снова игра?
– Как ты думаешь, Глеб, если с нами обоими случится что-то ужасное, например: подставят под удар, станут наверху разбираться или нас одним приказом, только тебя вернут в Россию, а меня похоронят здесь.
– Не говори так! Анна, пойми, я в ответе за тебя.
– Перед кем?
– Я поклялся себе, никогда не бросать тебя в беде. А вообще нам с тобой нужно быть осторожными, чекисты это одно, а еще кругом столько тайных служб работает, даже не знаешь, откуда беда прилетит. Давай будем доверять друг другу. Очень тебя прошу – верь мне.
– Хорошо, Глеб, давай попробуем начать новые отношения.
– Спасибо тебе, моя хорошая. Ну, едем к твоим родителям?
– Конечно, едем, давай одеваться, отсюда до их дома недалеко.
– Анна, подожди... Позволь поцеловать тебя.
Конечно же, Дана почувствовала внутренний порыв и после такого доверительного разговора ждала подобного предложения, потому молча, закрыла глаза. Глеб принял молчаливый жест, как знак согласия и прикоснулся к ее губам. За все время их знакомства это был первый настоящий поцелуй. Ему стало интересно, как отреагирует сама Дана? Результат ошеломил его: ее губы оказались податливыми, сладкими, поцелуй получился настолько нежным, желанным и долгожданным, что оторваться от ее губ было невозможно. Дана легонько уперлась ладонью в его грудь, давая понять – хорошего помаленьку.
Перед тем, как выйти, Глеб задержал Дану и, взяв ее за руку, заглянул в светлые, изумительные глаза.
– Анна, помнишь наш разговор в поезде, тогда речь зашла о доверии, мне кажется, ты сделала решительный шаг, иначе, зачем бы пришла ко мне и позволила себя поцеловать.
Дана мило улыбнулась и, игриво поведя бровью, ответила:
– Вполне может быть. Ах, да, чуть не упустила главного, не зови меня больше Анной, ты же знаешь, это оперативный псевдоним, называй Даной.
– Дана, Даночка, кажется польское имя. Оно прекрасно, мне даже определенно нравится. Дана Петровна, очень приятно познакомиться, а меня зовут Алексей.
– Можно я буду продолжать звать тебя Глебом. Дана – другое дело, не хочется вносить путаницу в имена, родители могут неправильно понять.
– В нашем случае, Даночка, все возможно.
Глеб обнял ее за плечи и, прижав слегка, нежно поцеловал в губы.
– Ах, вот как сейчас знакомятся молодые люди, – засмеялась Дана, – сразу же поцелуи им подавай.
– Это для внесения между нами романтических отношений. Все будут знать, что мы жених и невеста, это звучит как-то обыденно, а на самом деле у нас начинается совершенно другой период знакомства. Я люблю тебя, радость моя и готов кричать об этом на весь Париж.
– Всему Парижу может, не обязательно об этом знать, а мне приятно слышать.
Дана, уверовав в правильность своего решения сблизиться с Глебом, обняла и поцеловала его в губы. Именно сейчас она почувствовала, что все слова, сказанные ему, стали иметь другой смысл.
Дом, в котором проживали родители Даны, находился на пересечении главного проспекта Парижа – Елисейских полей и второстепенной улицы. Это было здание изумительной архитектуры, его фасад выполнен со встроенными фигурными колоннадами, с оригинальными элементами лепнины, с балконами, огороженными перилами из кованной ажурной решетки.
Дана и Глеб поднялись по каменной лестнице, состоящей из десяти ступеней и оказались перед массивной деревянной дверью, украшенной элементами резьбы. Кованые чугунные ручки выполнены в форме разветвленных лилий. Справа на стене находилось рельефное изображение ангелочка с крыльями, он держал в руках сердечко, на которое необходимо нажать, чтобы внутри квартиры прозвучал звонок.
Дана, поразмыслив, улыбнулась – такое творение могла придумать только мама. Волнуясь, глубоко вздохнула, глянула на Глеба и нажала на сердечко. Через минуту дверь открыла миловидная молодая женщина, по всей видимости, прислуга, одетая в строгое темно синее платье с накинутым поверх белым передником.
– Бонжур, господа, кого вам угодно?
– Я хочу увидеть своих родителей, – радостно ответила Дана.
– Ах! – воскликнула ошеломленная женщина, – так вы Дана Петровна?
– Да – это я.
– Ля бьенвеню[1], господа!
Прислуга распахнула дверь и, поклонившись, пригласила гостей войти, а сама поспешила в кабинет хозяина доложить о прибытии дочери.
Петр Николаевич быстро вышел из кабинета и, раскрыв объятия, подошел к Дане.
– Ты моя драгоценная, – поцеловав в обе щеки, прижал дочь к груди и расчувствовался, – как же я по тебе скучал, родная ты моя. Где же ты странствовала, моя любимая доченька?
– Папочка, дорогой мой, а как я по тебе скучала, родной ты мой, – глаза Даны увлажнились от слез.
[justify]– Маргарита, дорогая, спускайся скорее, посмотри, кто к нам приехал, – громко и радостно позвал Петр
