не выдумка, призванная принудить дурной человеческий разум к праведности, призванная научить человеческий разум быть ближе к Творцу, желавшему в своем творении видеть и сохранить чистый свет Истины, не допускающей ни капли темных холодных сомнений. Были ли Он сам таким набожным?
С детства Он был верующим, с детства был крещеным. С детства у Него не возникало никаких вопросов, касающихся здравого смысла в указанных в Библии событиях, касающихся элементарной логики. Пусть кто-то другой ищет логику и здравый смысл, которому делать больше нехуй. Такой, каким являлся, к примеру, Его брат, который вместо того, чтобы работать, сидел на шее родителей и все время искал повсюду какие-то подвохи и скрытый смысл там, где его по определению не может быть. Теории заговора, договорняки по обману населения с целью превращения последнего в деградирующее стадо, мировая мафия, масоны, иллюминаты – все в таком духе. Все оттого, что слишком богатая фантазия, все оттого, что книголюб с детства, забивший голову всякой ***ней вместо того, чтобы делом заниматься.
Вот и съебался за тысячу (или сколько там еще) километров к бабке и отцу, чтобы и дальше нихуя не делать и не получать по делу заслуженных дюлей.
Впервые Ад открылся Ему после того, как Он ударился головой в момент столкновения грузовика с перевернувшейся на Его глазах фурой, по инерции еще двигавшейся Ему навстречу по скользкой дороге. У фуры въебало переднее колесо (и оно может только въебать, но никак не лопнуть, и Он прекрасно знал об этом факте), и, несмотря на всю Его концентрацию, этот момент стал для Него неожиданностью, и Он тогда принял единственно возможное решение с наименьшим для себя плачевным исходом. Ведь лобовой удар мог вполне стоить Ему жизни. Хотя тогда любой удар казался Ему шансом пятьдесят на пятьдесят, и смерть сидела рядом с Ним в одной кабине.
И вот Ад открылся Ему со всей своей беспощадностью и непреклонностью, на которую был способен, и которая и была Его дыханием и смыслом всего его существования.
И это его представление было подобно тому, как если бы Он возвращался туда, откуда когда-то ушел в долгое и насыщенное событиями и впечатлениями, и вот возвращался обратно, и теперь стоял перед огромными раскрытыми воротами, за которыми не произошло хоть сколько-нибудь значимых перемен, и все выглядело так, будто Он никуда не уходил. Он действительно стоял перед громадными раскрытыми воротами черной бездны, как какой-то Данте в сопровождении смерти рядом с Ним в разбитой кабине грузовика в образе Вергилия, проведшего того через Ад в поисках Беатриче. Только в отличие от главного героя «Божественной комедии», у Него не было никакой Беатриче в конце пути, но было нечто другое, куда более важное.
Он стоял на пороге охваченного и пронизанного ярким огнем мироздания, будто ожидавший увидеть его таким, каким помнил это мироздание с детства.
Он не боялся оказаться по ту сторону этих невероятно огромных ворот, Он не должен был бояться закрытия их для Него навсегда после Его возвращения.
Ад призывал Его из физического мира, и едва Ему представилась такая возможность, пока Его тело пребывало в беспомощном состоянии, оторванное от сознания, Ад напомнил Ему о себе.
Но если в окнах Его дома плясал и бушевал бесконечный огонь, пронизанный голосами Хаоса, то сквозь, вроде бы, наглухо заделанные дверные щели сквозил нежный приятный свет. Переходящий из белоснежного сияния в чистое лазурное и обратно, свет практически неощутимо проникал в Него, заполняя его сознание, отчего боль в голове приобретала нечто вроде определенных рамок, порога, не становясь сильнее и принуждая Его свыкнуться с ней. Благодаря этому сиянию Он не должен был паниковать, или как-то раздражаться, или стискивать зубы, покорно терпя столь некомфортные мгновения. Где-то про себя Он приходил к мысли, что не таблетки, но это сияние создавало обезболивающий эффект во время приема прописанных врачами лекарств. И в то время как Ад время от времени открывал Ему свои владения по ночам, блаженный Райский свет сочился через закрытую входную дверь наяву.
Так было и сейчас, когда ужасное пламя вырвалось за пределы Его сна после вчерашнего алкоголя, а нежный успокаивающий свет по-прежнему оставался на своем месте.
И Он отлично знал, что должно было открыться Ему по ту сторону двери. И затемненные шторы сбавили яркость огня, и даже уровень звуковых эффектов, для которых физические стены Его дома не являлись преградой, снизился достаточно сильно, практически до приглушенного состояния. Он будто ждал того вожделенного момента, когда дверь, наконец, откроется.
После аварии Он много времени проводил дома, став полностью зависимым от матери, которая навещала Его в обед и после работы, чтобы принести Ему продуктов. А месяца три назад в Его жизни появилась Туська, с которой Он не то, чтобы собирался выстроить серьезные и долгосрочные отношения, но которая тянулась к Нему и проводила рядом с Ним едва ли не каждый день, при этом работая и зарабатывая. Она в корне отличалась от сбежавшей от Него в первую же неделю после аварии к своему хахалю Олечки.
Он знал и его имя, и адрес, и место работы, и уровень заработной платы. Он, конечно, мог разъебать его физиономию в крошево, только к чему все это?
Не то, чтобы Он слегка тронулся умом после того, что с Ним произошло, и крепко приложившись головой. Просто головные боли посещали Его даже с учетом Его режима и приема лекарств. И Он чувствовал в себе эти перемены – в своем поведении, в своем мировосприятии, в своем отношении к самому себе. Ад за окном и небесный свет по ту сторону двери сегодня поутру, которое только наступало, и Он привык просыпаться еще раньше петухов, и сегодняшнее утро не являлось исключением – были основой этих перемен.
Ему как-то нравилось чувствовать себя между этими двумя стихиями, внезапно оказавшимися бок о бок. Хотя почему внезапно? Внезапным оказалось Его появление прямо на границе между ними.
И пусть Ему еще не представилась эта возможность в деталях лицезреть норовившее хлынуть на Него мироздание за дверью, чей свет успокаивал и унимал боль в голове, пусть даже во сне, как было в случае с Преисподней, будто Он действительно был родом оттуда, эта мягкая и нежная сила уже закралась в Него столь же мягко и бережно, стараясь не доставлять Ему неудобств. И можно так сказать, что Он нет-нет, да испытывал внутри себя сразу два состояния, одно из которых оставалось куда более таинственным и неизведанным в сравнении с другим, которое Он помнил с давних пор. Лишь чувствуя в себе мягкий нежный свет, Он мог видеть ту стихию на интуитивном уровне. И образы, которые хранились в Ней, казались, и даже больше чем просто казались, Ему верными и настоящими, пусть и скрытыми от убогих людских глаз физического бытия, только благодаря этой силе. Один только взгляд на входную дверь приводил смысл стихии вечного мягкого света в некое движение, и Ему было достаточно лишь наблюдать сочившееся из-за двери сияние, чтобы понимать и чувствовать его превосходство над огненной бесконечностью.
Не раз Он так же интуитивно прикасался к дверной ручке, чтобы потянуть, наконец, дверь на себя. Вот как сейчас, этим утром, после того как Он завесил шторы на окнах, заглушая огонь за стеклом, приняв таблетки и запив их двумя кружками холодной воды, после которых боль в голове чуть отступила, но не прошла полностью.
И всякий раз, как и сейчас, Он останавливался в последний момент, заторможенный нет, не сомнениями, но предчувствием, скажем так, собственно судьбы, которая могла с большой долей вероятности разрушить в ноль то, что скрывалось по ту сторону двери, в миллиарды и триллионы раз меньшей по своим габаритам в сравнении с воротами в Ад. Он мог только лишь сжать дверную ручку пальцами, готовый повернуть ее и распахнуть-таки дверь, которая вела Его в бытие неги и блаженства, вопреки чьим-то ожиданиям не способных никогда надоесть в силу отсутствия элементарного уныния и скуки в этот период времени, если оно вообще могло быть по ту сторону двери. И именно поэтому интуиция подсказывала Ему не делать этого. Как будто все Его внутренние образы, недоступные для глаз, для воображения, зарытые глубоко в сознании, могущие быть только обнаруженными, мол, они существуют, могли рассыпаться в труху, из которой невозможно выявить хоть что-то для определения или распознания, стоило Ему лишь только щелкнуть замком, еще даже не приложив усилий для открытия двери хоть на миллиметр. И все, что Ему оставалось – просто знать, что по ту сторону двери находилось невероятное приятное нечто, в сравнении с чем Ад казался более приевшимся.
Наташа позвонила Ему в самый удачный момент, когда Он отпустил дверную ручку в очередной раз.
-Как ты? – интересовалась Туся, видимо, чувствуя Его недомогание, находясь на значительном расстоянии от Него.
-Ты нужна мне, - откровенно признался Он, - Жду не дождусь твоего возвращения.
-Я тоже по тебе соскучилась. Я приеду часам к двенадцати. Тебе что-нибудь взять? Взять сладкого?
-Возьми, - улыбнулся Он, довольный ее заботой.
Вот именно ее заботы как раз сейчас Ему и не хватало.
-Я тебя ****ец как хочу, - открытым текстом заявил Он и не медля добавил, - Видеть, конечно.
-Подожди еще немного.
-Не вопрос, - кивнул головой Он, переведя взгляд на спасительную дверь.
Кажется, Он мог сейчас слышать что-то, что проникало в Его сознание вместе с сочившимся сиянием с той стороны двери. Он не мог бы сравнить эти звуки с чем-либо уже услышанным Им до этого момента в физическом мире, у него просто не хватило бы слов или эпитетов, чтобы описать эти ощущения. А меж тем, они захватывали всего Его, захватывали даже Его сознание, наверняка излагая самые мельчайшие детали происходившего за дверью действа. И ведь излагали на самом деле, но Он не знал такого языка, который смог бы перевести Ему все до самого основания.
И все, что Он мог сделать после звонка Туськи, подвинуть кресло прямо напротив входной двери, и развалившись в нем, предаться собственной фантазии, которой Он обладал, наблюдая это сияние.
Он чувствовал, как постепенно сияние становилось все гуще, как Его собственное тело становилось все легче, полностью подчиненное ему, все больше обретавшему над Ним власть. И остающаяся боль в голове сливалась с этим светом, просто исчезала где-то внутри него, в силу чего Он мог уже воспользоваться сиянием себе во благо. Глаза Его постепенно закрывались, веки тяжелели, а звуки, составляющие все приятное чудесное естество нежного сияния, лишь накапливались внутри Него, преображая Его на свой лад, подстраивая Его под себя.
Наташа нашла его спящим перед входной дверью изнутри Его прибежища на стыке двух мирозданий, но обернутого лицом к более чистому и легкому, и приятному из них.
Тем не менее, Он наблюдал за тем, как она прошла сквозь физическую преграду, будто это она была реальностью, а никакая ни входная дверь. И в тот момент Он отчетливо видел, как свет снаружи нахлынул на Него, в одно мгновенье наполнив собой каждый угол Его дома, едва Наташа переступила его порог. Он отчетливо видел свет вокруг нее, лучившийся из ее тела, представлявший ее подлинное естество. Как ангел, как
