чувствовал то самое равновесие, утрачиваемое Им за день работы.
Лариска определенно была нужна Ему. Без нее даже избавившись от всего того, что Он чувствовал внутри под вечер, Ему наверняка было бы сложнее вернуть потерянный Баланс.
Это была Его вторая (или третья) женщина, с которой Он пока еще не узаконил своих отношений, но определенно та самая, кто подходил Ему для длительного общения в качестве близкого человека. И даже две предыдущие Его жены, похоже, проигрывали Ларисе в ее умениях вести хозяйство.
И Он хотел от Ларисы ребенка, о чем неоднократно заводил с ней беседы и с чем она была согласна.
И вот месяца два назад она объявила Ему о своей беременности, что привело Его не столько в восторг, сколько в чувство морального удовлетворения. Как будто с плеч Его сошел тяжелый груз, и осознание его наличия, открывшееся Ему именно в этот момент, пошатнули Его дух. И все это выглядело куда более нервозным в сравнении с откровенными неадекватами, которые оказывались в кабине Его машины по пути на точку.
-Мне нужна твоя помощь, - сказал Он Ларисе сейчас.
-Я поняла, - ответила она.
Она всегда Его понимала, не раз – с полуслова. Она всегда чувствовала Его дисбаланс, от которого Он инстинктивно пытался избавиться.
И Он был благодарен ей за ее помощь. Он был благодарен Ларисе вообще за все, что она делала не столько ради Него самого, сколько ради сохранения связи, что образовалась между ними с первого дня их общения.
И вот Он, наконец, добрался до дома, на ходу снимая с себя все вплоть до наготы. Без промедления Он залез в теплую ванну, чувствуя как то, что было внутри Его тела, уже начавшее свое покидание его через кожу рук, ног, головы, туловища, в одну секунду оставило Его, придав Его телу легкости, при этом растворяясь в воде и оседая на самом дне ванны.
-Ох, как охуенно, - впервые не сдержал Он своих эмоций, - Идите вы нахер…
8: Скорпион
Не в первый раз (и однозначно, что не в последний) Он слышал от Олеськи в свой адрес откровенное недовольство их отношениями. Психоз, нытье, слезы и сопли – мол, нахуя все это надо? Мол, нахер ты мне нужен, мол, найду другого, который меня понимает, который думает не только о себе. И Он реагировал на это вполне сдержанно, прекрасно понимая, что все это были ее эмоции.
В их отношениях Он с самого начала объявил себя лидером, за которого Олеся должна была держаться руками и ногами. Это Ему предстояло добывать пищу, работать рабочим инструментом, чтобы что-то чинить и подправлять в доме своими руками, оберегать возлюбленную от опасностей. Он хотел от Олеськи детей, Он же требовал от Олеськи не трахать Ему мозги, Он же требовал от Олеськи немного личного пространства.
При этом Он не употреблял алкоголь. Нет, не совсем не употреблял, и мог пригубить рюмку – другую хорошего вина, но не водки точно. И голова Его всегда оставалась ясной, и Он мог вполне здраво соображать и контролировать каждое свое движение. Друзей в свой дом Он приводил редко, и разрешал Олесе приводить своих подруг, оставляя их на время этих посиделок наедине.
Он привык въебывать как руками, так и головой. Но чаще всего, конечно, руками, набирая и загружая овощи с фруктами то в одну, то в другую машину на складе. Он разумно не задавал никому никаких вопросов, просто делая свою работу, за которую Ему платили деньги регулярно и вовремя, и даже оплачивали переработки. Он тащил на своих плечах и себя, и Олесю, которая тоже не сидела дома. Однако это Он называл себя добытчиком, и это Его зарплата составляла основу их совместного бюджета, лишь дополняемого благодаря Олесе приработка.
И вроде все было в порядке, и Олеся прежде ни разу не заикнулась о каких-то проблемах, и даже виду не подавала, что ее что-то не устраивало. И первый год их отношений прошел для Него просто волшебно, и Он уже строил планы на далекое будущее. У Него была мысль ехать работать в Москву, чтобы купить собственное жилье, а не снимать чье-то еще и отвечать за, не дай бог, разбитый унитаз или побитый сервант. Ему предлагали ехать в Москву, и Он всерьез раздумывал над этими предложениями. Он умел считать, закончивший некогда экономический факультет с медалью, умел критически мыслить и делать выводы, обладал довольно упертым характером. У Него имелось много черт, которыми Он не просто мог, но ДОЛЖЕН БЫЛ воспользоваться себе во благо. В первую очередь, себе.
И Олеська не возражала против этих идей свалить за куда большими деньгами, чем могла дать провинция. И все было, казалось, замечательно, и идея перерастала в решимость и цель скопить достаточную для первого времени пребывания и освоения в Москве сумму. Известно ведь, что ехать в столицу нужно имея на руках хорошие деньги. Один только проезд в общественном транспорте влетит в копеечку, а кататься придеться не просто много, а дохуя. Ну и помимо транспорта неизбежны расходы, а с учетом столичных цен, существенно отличающихся от цен в каком-нибудь замкадье, деньги утекают как вода сквозь пальцы, и даже накопленных первых денег может не хватить. Так что им вдвоем необходимо было для этого переезда тысяч двести-триста совершенно точно. Что-то можно было, конечно, занять, хотя Он не хотел влезать в долги, Он вообще не привык быть кому-то должным за что-либо. А если так получалось, и Он мог вспомнить таких случаев всего два-три в своей жизни, то Он старался отдать долг как можно скорее.
Но вот что-то пошло не так.
Спустя год, можно сказать, идиллии Олеська сильно изменилась. Она могла вспыхнуть из-за любой мелочи, могла повысить на Него голос, могла высказать Ему в лицо какую-нибудь гадость, ну, если не гадость, то что-то такое, что было Ему неприятно, уколов Его даже под видом шутки. И ему было крайне неприятно впервые услышать из уст Олеськи в Его адрес такое слово как «Демон». Со временем Олеся все чаще озвучивала свое недовольство тем-то и тем-то, и ее раздражение постепенно овладевало ей с головой.
Она всячески избегала разговоров на эту тему, а какие-то ее объяснения являлись обычными отговорками, не имеющими к реальности никакого отношения.
И Он понимал, что вытащить из Олеськи правду, что называется, клещами Ему вряд ли удастся. И вместо всяких разборок и выяснения отношений Он предпочитал устраняться, оставляя Олесю на кухне со своим недовольством и переживаниями, а сам садился за компьютер, одевал игровые наушники и запускал очередную скачанную из Интернета стрелялку, погружаясь в виртуальный экшн.
Спустя час, может быть, полтора этот Олеськин психоз унимался. Но только до определенного момента, когда она вновь чувствовала себя в довольно раздраженном состоянии.
Он посоветовал ей обратиться к невропатологу на что Олеся обложила Его крепкими матерными словами.
И в какой-то момент Он просто не выдержал, понявший, что чаша Его терпения переполнилась и что Ему не по силам было больше сдерживаться. После очередной истерики, устроенной просто из ничего, Он влепил Олесе очень крепкую пощечину. И Ему стоило огромных трудов найти в себе силы и не зарядить девушке правым «крюком» в челюсть, а то и вовсе сломать нос или выбить несколько зубов. Удар у него был поставлен четкий и резкий, не раз Он пускал в ход кулаки прежде, и сам удивлялся той резкости, после которой Его оппоненты утрачивали все контраргументы в зародыше. Физические же нагрузки на складе только укрепили Его неплохие физические характеристики. Так что одной только пощечины оказалось достаточной для того, чтобы Олеська в мгновение ока закрыла свой рот, охнула и сжала вспыхнувшую жгучим огнем часть лица обеими руками. Секунду она смотрела на Него во все глаза, реально растерявшись от произошедшего, а потом, просто с каким-то фонтаном слез, бросилась в комнату и рухнула на кровать, ревя во все горло.
С Его стороны эта пощечина была первым физическим воздействием в Его жизни по отношению к женщине.
Он понимал, что Он только что сделал, и понимал, что в данный момент Он оказался не прав, даже несмотря на поведение Олеси, выведшей Его за пределы прежней Его адекватности, когда уже даже виртуальная реальность не спасала от Его раздражения этой напряженной атмосферой, которая установилась в их доме за последние несколько месяцев. Так что Он позволил Олесе выплакаться, после чего направился в комнату, чтобы успокоить ее и загладить свою вину за этот удар ей по лицу.
Когда Он вошел, Олеся лежала, уткнувшись лицом в подушку, и судорожно всхлипывала. Казалось, она не чувствовала Его прикосновений.
А вот Он совершенно отчетливо ощутил ее дрожь. Дрожь в каждой клеточке ее тела. Дрожь неподдельную, наполненную страхом. Жутким страхом, который контролировал Олесю с головы до ног. И это был не тот страх, который Он внушил ей только что, влепив звонкую увесистую пощечину. Нет, совсем другой, но к которому Он так же был причастен. И пока что Он не мог понять причину его, но однозначно Он почувствовал этот страх всем своим естеством. Он почувствовал этот страх так, как если бы был его источником, и знал о нем все досконально и мог объяснить его смысл.
Почему-то Олеся боялась Его последние месяцы. Мало того, что боялась, но просто не могла сдерживаться, ведомая страхом перед Ним. Хотя Он прежде ни разу не дал ей повода бояться Его. Он был лидером в их отношениях, это правда, но Он не стучал кулаком по столу в гневе, не повышал на Олесю голоса, даже не глядел на нее грозно и недовольно, Он обнимал ее и ласкал нежно и со всей своей любовью и бережливостью, остерегаясь невольно как-то навредить ей. Он никогда не оскорблял Олесю, никогда не называл ее обидными словами, почти всегда Он называл ее по имени. Почти потому что время от времени обращался к Олесе Мать. Мол, Мать, есть что пожрать? И всегда с улыбкой, в которой не было ни грамма злорадства. И Олесе даже нравилось такое обращение к ней с Его стороны.
И вот Он обнял ее, и она дрожала от страха, просто тряслась, не пытаясь, при этом, выбраться из хватки Его рук.
И Он заметил, что на месте Его удара осталась крохотная ранка, будто от укуса.
Странная мысль в тот же момент появилась в Его голове как бы сама собой, и требовала оставаться просто мыслью, просто предположением.
-Болит? – только спросил Он негромко, разглаживая ее густые черные кудри волос.
-Горит, - не сразу ответила Олеся, - Но уже не так сильно.
-Прости меня, моя девочка.
-Угу, - дернула Олеся головой, принимая Его извинения.
И казалось, что в этот момент времени они оба отлично понимали друг друга. Казалось, что в этот момент вместо их физических тел говорило их сознание, не знающее преград. И то, что промелькнуло в Его голове и требовало оставаться только там и оставаться, было защищено только лишь физической Его плотью, и вот ее будто больше не осталось, представив Олесе эту мимолетную Его мысль. Но вся ирония заключалась в том, что в этот самый момент Олеся так же обнажила саму себя, чтобы быть услышанной Им и понятой, и то, что мелькнуло в Его голове и то, что скрывалось в ней, оказались схожими в основе своей.
-Я видела сон, - призналась Олеся, стиснутая в его объятьях, - Все наше будущее, прожитое всего за один день. Я была в твоем плену, я была совсем высушенная, совсем обезвоженная, я была совсем как мумия. Я ничего не могла сделать, чтобы вырваться. Я умирала,
