должен выйти во-он из того здания. Ну, вот и он... но не выходит, а словно проявляется, как на фотокарточке… и почему-то - в длинной-длинной шинели… приближается… делаю шаг навстречу, протягиваю руки, а он проходит мимо с опущенной головой. Но вот и трамвай… Юрка становится на ступеньку, трамвай беззвучно трогается… хочу окликнуть его, но голоса нет… хочу сделать шаг вослед, но ноги не слушаются. А трамвай уже медленно удаляется, размывается, тает. Но во мне нет отчаяния, - вроде бы так и надо... так и должно быть.
Если этот сон расскажу маме, то скажет: «Расстанетесь вы с ним». Но не расскажу. Уже расстались».
Из записок через семь лет:
«Когда-нибудь… лет эдак через тридцать, прочту эти строки о своей первой любви и какие чувства пробудят во мне? Будет ли то грусть о прошедшей молодости или безразличие никого не любящей женщины? А, может, нацепив очки, буду даже удивляться той пылкой влюблённости?»
... «Юрка. Вначале прислал открытку, - для него я осталась прежней. А недавно приезжал к друзьям в Карачев, был и в Брянске. Встретились. Стал чужим. На второе свидание не пошла, но встретилась с ним моя подруга и передала его слова: «Надеялся, что Галка уедет со мной». А во мне это его признание не пробудило никаких теплых чувств. Грустно».
Иногда память вдруг проявляет: иду по аллее парка, под ногами шуршат желто-бурые листья, а я смотрю на них и замираю от счастья любви. Или: мы с Юркой сидим на лавочке возле нашего дома, перед нами, за речкой, луга, покрытые туманом, - словно облаками! – над ними висит огромная луна, Юрка целует меня и во мне вспыхивает то самое сладостное, томящее чувство... но и грустное.
Если бы писала о Юрке только по воспоминаниям, а не по дневниковым запискам, в которых встречи, радости, размолвки прописаны так осязаемо, то, пожалуй, не получилось бы «полотна», похожего на живопись импрессионистов, - и не отчётливы детали, и небрежны мазки, но сколько света и радости!
*Владимир Соловьёв (1853-1900) - Русский религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик
Глава 6
1973-1978
«Вперевалочку ходит по квартире смешной топтышка и не верится, что это - мой сын. Найдёт что-либо на полу и бросит в мусорное ведро. Дочка тоже так делала, но, пожалуй, лишь это у них похожее, а в остальном уж очень разные! Как будут относиться друг к другу, подрастая? А теперь малыш как только просыпается сразу кричит: «Аля, Аля!» с ударением на первую и последнюю буквы. Кое-как протянули с ним год, - то взяла отпуск после положенных двух месяцев по уходу за ребенком, то муж - очередной, и теперь проблема: с кем оставить сына? Очередь в ясли ещё не подошла, а няню не найти.
... Уже несколько месяцев мой муж-журналист работает в Конторе по прокату фильмов и, конечно, работа эта кроме зарплаты никакого удовлетворения ему не приносит. Но что делать? После того, как секретарь Обкома по идеологии Смирновский сказал о нём: «Этот конфликтный журналист...», то в газеты его не берут, и только остается терпеливо ждать лучших времён.
... Около двух месяцев не водили дочку в садик и за эти дни, имея возможность попристальней вглядеться в неё, думаю: слишком требовательны к ней и многое пытаемся внушить, словно взрослому человеку. Недавно напроказила, Платон раздраженно начал читать ей лекцию, а я посоветовала:
- Когда разозлишься, вглядись в её глаза! Ведь совсем несмышлёные и, если напроказит, говорят: не хотела я так, а получилось.
Но, похоже, он не услышал.
... Часто, занимаясь кухонными делами, поглядываю на балкон, что напротив нашего, - иногда там посиживает старушка. А, может попросить её посидеть с сыном?
... Обычно брат приезжает из Карачева по четвергам, привозя нам овощи, и с порога сразу слышу:
- Ну, что нового?
Подавай ему события, драмы, трагедии, - без них жить ему скучно. А когда уходит, остаюсь с взбудораженной душой и ощущением, что будто не то сказала ему, не то сделала, надо бежать за ним, чтобы…
И такое - каждый раз.
... И всё же сходила к той бабульке, предложила посидеть с сыном. Доброй, улыбчивой оказалась и вначале всплеснула руками: «Да нет! Не смогу!», но потом согласилась попробовать, так что через неделю выйду на свою любимую работу. И впрямь любимую, но которой руководят нелюбимые начальники и обстоятельства.
... Платон на выходные остался с детьми, а я – к родным, в Карачев.
Присаживаюсь на краешек маминой кровати, выкладываю гостинцы, а она:
- Ну, что ты тратишься? Нябось, опять на полсотни накупила.
Но вижу: рада! И когда заварю чай, начнет лакомиться пирожными. А я иду в магазин за молоком, хлебом и когда прохожу через парк, то в душе просыпается чуть щемящее чувство по тем далеким дням, когда бегала сюда на танцы. Грустно видеть, что всё изменилось, застроилось какими-то аттракционами, будками, навесами. Ну, что осталось от прошлого? Аллея и вот эти два дерева… да, это они, и уже тогда были большими.
А еще вон тот фонтан с круглой чашей и мордочками львов. Ах, где же те счастливые мгновения, когда после танцев шла мимо него и знала: следом идёт ОН!.. в кого была влюблена в тот вечер.
Когда вечером иду к автовокзалу, снова возвращается ощущение соприкосновения с чем-то родным. И несу в себе это чувство бережно, чтобы оно не расплескалось, не растворилось так быстро. А у автовокзала, цепляясь взглядом за еще закрытые еловыми лапами кустики роз, за проталины у полукруглых сидений сквера, уже грущу: как же можно уезжать от всего этого, - родного! Но там, в большом городе - моё гнездо, и в нём тоже родные.
... Всего только месяц и посидела Раиса Николаевна с сыном, - «Не те силы», - и с завтрашнего дня Платон снова берет отпуск за свой счет, чтобы протянуть еще сколько-то. Жаль, конечно, что Раиса Николаевна не может больше оставаться с сыном и с нами, ведь таких солнечных старушек я еще не встречала. Мало того, что не взяла денег по уходу, но даже не ела, когда я приезжала на перерыв, чтобы покормить сына и ее».
Есть у Давида Самойлова* строки:
Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь.
И птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут…
Вот и моя память… Иногда вдруг проявляет какой-либо образ и трепещет, не уходит, напоминая о себе снова и снова. И длится такое до тех пор, пока ни «закреплю» его хотя бы в рассказе (как «Таисина берёзка») о той самой Раисе Николаевне. И странно, словно растворяется возникший образ, тает. Мистика?
А, может, такое – из области того, чего просто не знаем.
«Наконец-то получили направление в ясли, так что закончилось моё суматошное, но пленительное заключение с минутами глубокого, истинного счастья от общения с детьми. Не знаю, найду ли время для записей? Ведь работа, муж, дети, еженедельные поездки в Карачев. Но вчера, перечитывая страницы о начале работы помощником режиссёра, снова возникло желание найти в них что-то для понимания себя, так что буду, буду всматриваться в то, что уже записала, - раз есть начало, должно быть и продолжение.
... И всё же мужа хотя и с оговорками, но взяли в газету «Деснянская правда», так что в профессии он пока остаётся. А еще по вечерам и в выходные начал писать роман. (После дня работы в газете снова писать?) Правда, сегодня попробовал вначале немного поспать, а в девять вечера сел за стол».
Писать роман Платон будет медленно, - как и всё делает, - иногда вроде бы забывая о нём, возвращаясь к рассказам, но закончив через несколько лет, назовёт «Ожидание настоящего» и начнёт отсылать в издательства, где редакторы будут придираться к крамольным по их соображениям страницам. Когда в годы начавшейся Перестройки* станет свободнее, отдаст рукопись в окружное Приокское издательство, где его и издадут с таким предисловием: «Разобщенность, одиночество, потерянность молодых, энергичных, добрых людей – едва ли не самое печальное наследство застойного времени. В поле зрения автора – жизнь трудового коллектива крупного завода, духовный мир рабочих и интеллигенции». И то будет пятая его книга.
«Почти не раскрываю дневник, - они же, о ком хочу писать, заполняют всё свободное время. Дочка подросла, легче стало убедить её в чём-то, но пугает её рассудительность, - мало наивных, детских вопросов. Очень любит рисовать и даже, когда спать укладываешь, отрываешь от рисования. И в садике - то же, воспитательница жалуется, что всё у них ею разрисовано. А сын во всём подражает сестре, и если она рядом, то он - её зеркало, - поворот головы, жесты, интонация. Снисходительно позволяет тормошить себя, таскать на шали по полу из комнаты в комнату, со смехом гоняется за своей машинкой, которую та увозит от него с грохотом, а когда ему что-нибудь надо, кричит:
- Дай-дай-дай-дай!
Да с такой обидой слезной!
Вот словарь его слов: лябука - яблоко, ку - чайку, малька - молока, леб - хлеб, бука - булка, коха - кофта, кулька - куртка, мика - машинка, ляба – сабля и без лябы спать не ляжет, в ясли не пойдет.
Есть у какого-то писателя рассказ: отец умертвил своих детей, когда им было годика по три, - не мог смириться, что станут взрослыми, а, значит, другими. Чудовищно, конечно. Но ведь грустно, что не остановить и даже не замедлить эту пленительную пору детства, - так стремительно уходит! Вот поэтому и хочу попытаться обмануть беспощадное время, - пусть хотя бы в дневниках останутся эти наброски с тех, кто так дорог сердцу».
Записки о детях буду делать до поры, когда у них появятся семьи, и позже соберу в главу «Тропки к детям» для книги «Родники моих смыслов».
«До пяти вечера - обед, ужин, уборка, стирка и всё время - рефреном, для успокоения: «Не беда, когда дела, беда, когда их нет... не беда, когда дела…» Но - на работу. Тепло, пахнет дымком. По деревянным ступенькам - вниз, к Десне. Деревья ещё не «дышат» зеленью, но через них - разлив реки. Холодное полотнище серо-зелёной воды и только блики солнца – на ней. А оно уже яркое, жаркое!.. Безмолвные рабочие идут со смены.
И в троллейбусе тихо. Набережная. «Троллейбус дальше не пойдет, энергию отключили». «Дом рушат?» «Да, обвалился». Экскаватор, оцепление, люди по обочинам, вдоль изгороди и пыль - столбом!.. Уже
