минут двадцать под солнцем стоят тихие яркие троллейбусы… шестерка, первый, тринадцатый второй… словно пунктиры. Успею ли на работу? Но – поехали. Успела! Бегу по ступенькам, по коридору и с порога - ассистенту: «Илья, входи в эфир!» Фильм «Белая гвардия»: гетман бежит в Польшу, его ополчение - по домам. И там разруха?.. Но – домой. И снова - обвалившаяся дом на набережной, оползень на Покровской горе, ещё шире – Десна. Темная вода, мутная вода...
«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Вот-вот…
А для меня миг - опора для будущего. Для будущего, которое только – во мне.
...И опять настигло: всё, что делаю на работе – для «высокого начальства» Обкома, и редко удаётся сделать передачу, которая приносила бы радость. Как вчера: играла заезжая арфистка и мы с оператором Сашей Федоровым работали в каком-то удивительном и радостном синхроне, понимая друг друга с полуслова, отчего в душе и сейчас – музыка.
... Платон часто раздражён тем, что нас окружает, поэтому моя усталость спотыкается о его тоску, - утешения в нём не найти. И только – дети. Только в них – минуты отдохновения, когда душа причащается чему-то истинному.
... Ездила на выходные в Карачев, спала на кровати брата, как в люльке. Хорошо! Но к утру - его храп с раскладушки, испуганный вскрик мамы, - приснилось: стены рушатся. Потом прибирала в хате, - завтра Пасха, - пылесосила потолок от нависшей по углам паутины, вешала тюлевые занавесочки, а мама стояла рядом, опираясь на лыжную палку, и командовала:
- Присборь, присборь их! И дырку-то складочкой закрой, - указывала ею: - Да не туда эту, а сюда. Ну, подумала б, зачем туда-то? Чтобы солнце Витьке загораживать? Р-раз и скрутить её, и сорвёть.
А перед отъездом - её рассказ о Кузе, рыжем гармонисте:
- Видать, не суждено мне было счастливой с ним быть, вот Бог и прибрал его.
Сидела на кровати, свесив ноги, опершись на ту же палку:
- Уж очень его любила!
И её тёмный профиль застывал на какое-то мгновение:
- Любовь, моя милая, тоже талант, не каждому она… такая и даётся.
А вечером с Виктором, к автобусу - на мотороллере, в клетчатой шали. И моросил дождь. И выпархивали из-под колёс лужи. И ветер хлестал и хлестал шалью».
Милые, до слёз дорогие образы! Какой же сладостной болью отзываетесь в этих строках, сохранённых когда-то в ученической тетради! И грустно, что через какое-то время растаете, вытесненные реальностью дней.
«С одиннадцати утра до пяти вечера делаю видеозапись спектакля. Без перерыва. И уже глаза не смотрят, и голова раскалывается. Но – финал.
- Чем кончим? – спрашивает театральный режиссер: - На реплике «Люди не чтят хороших традиций»?
- «Сотрут, и не заметишь», - предлагаю.
И смотрю на него: смекнёт ли, что имею в виду нашу «направляющую и созидающую партию»? Пауза. Его пристальный взгляд. Соглашается.
А дома - дочкины детские руки на клавиатуре пианино, робкие, живые звуки… Моя не осуществлённая мечта. Ах, если бы она научилась! Сколько б потом радости - и для меня!.. Чуть позже, на кухне - детям: «Только трудом можно чего-то добиться… учитесь ценить время... человек творит себя сам…». А они едят булку с халвой, шлёпают друг друга, хихикают…
... На улице тепло, солнечно, зелено. А Платон опять мается, - нет интересной работы, нет друзей, да и не пишется. Его маята перебралась и на меня, прицепилась тоской по сильным, умным людям, - невыносимо видеть озабоченные, замкнутые лица на улице, слышать пошлые шлягеры из открытых окон и враньё, враньё, в газетах, по радио, телевизору. А тут еще и дети перед сном разыгрались.
- Хватит! Успокойтесь! - сорвалась.
Нет, не действует. Нашлёпала по задницам. Их вопли, мои слезы. Секу себя: плохо! Это - от беспомощности. Но знаю, что опять сорвусь.
... Уже несколько лет брат хлопочет о признании подпольной организации Карачева, в которой и сам, четырнадцатилетний, участвовал, - крался тёмными вечерами по улицам и штамповал на немецких объявлениях: «Смерть немецким оккупантам!». Недавно ходил в райком, а какой-то чиновник сразу начал орать: «Никакой организации здесь не существовало!» Пошел к секретарю по идеологии, и та вроде бы сочувственно отнеслась к его просьбе:
- Даже папка у неё есть по этому делу, - сказал обнадёженно: - но нет документов о факте существования. Если б достать!
И попросил меня обратиться к партийному секретарю нашего Комитета Полозкову, - тот как раз пишет о войне. Схожу.
... И ходила к нашему партийному секретарю Полозкову: «Вам дозволено рыться в архивах, так, может, узнаете что-либо о Карачесвкой подпольной организации?», а он ответил: «Документы о ней добывать - труд напрасный. В КГБ* не хотят признавать факт ее существования». Так что пока моему брату «факт существования» Карачевской подпольной организации приходится увековечивать в собственном романе «Троицын день».
... Острое сожаление вызывает, что не могу унести «в грядущие годы» облики детей, их привычки, слова, - уже и сейчас немногое вспоминается, какой была дочка в три года. А растет она доброй девочкой. Купили ей велосипед на толстых шинах, так всегда радуется, когда кто-либо из детей катается на нём, а когда приводит подругу, то первым делом спешит угостить чем-либо. Мечтает, чтобы и в группу носить сладости, всех ими угощать. Очень любознательна, - со сто «почему?», - но когда отвечу на очередной вопрос, то обязательно посмотрит на меня и скажет: «Пра-аильно, мама!», будто бы уже знала, но просто проверила. Ну, а если засомневается, тут же слышу: «Ад-дманываешь, мамочка!», твёрдо выговаривая «д». А еще любит настаивать на своём, и когда поправляю, то обязательно скажет: «А если мне так нравится!» В садике воспитатели жалуются, что нет с ней сладу, а на прогулках до всего дело. Недавно воспитательница с ужасом рассказывала: водили детей в приезжий зооцирк, так она прошмыгнула прямо под ноги слона! Очень любит, когда её чему-то учат, и если бы у меня было время с ней заниматься, то уже читала бы, шила, вязала. Вчера в течение часа сковыряла крючком шнурок, но только, когда учится, к ней не подходи: кричит, злится! Карманы её вечно набиты всякой всячиной: пузырьки, клочки, стекляшки, камешки, палочки, лопнувшие шары, - все ей надо! – а если что выбросишь, скандал. И по улице не пройдешь с ней мимо того, что лежит беспризорно. Шли сегодня из магазина домой, дочка приотстала, я оглядываюсь, а она волочёт за собой щит с объявлениями. Но при всей своей активности замечает и облака на небе «черные», и луну, которая «плывет», и солнце, «как из пластилина», и деревья «уже красные».
Вечером, когда готовлю обед на завтра, обычно дети крутятся под ногами и от этого - мои бесконечные вскрики: «Глеб, ты куда?.. Галя, не рисуй на стене!.. Глеб, не лезь под стол!.. Галя, отдай ему машинку!» Трудно иногда бывает с ними, - уж очень активны! - но радостно: растут, растут человечки!
... Снова редко делаю записи. И потому, что полностью погрузилась в дневники, - перечитываю, печатаю на пишущей машинке, правлю и зачастую кажется: это – лишнее, это – не надо, а стоит ли оставлять это или то? Но выбрасывать «это и то» жалко, вот и думаю, думаю. И когда на работу еду, и когда вяжу в своем уголке дивана, и перед сном, и когда не спится. Трудное это занятие, но интересное.
... Как же хорошо, что позавчера на работе дали по цыплёнку и по кило колбасы, да еще и сберегла всё это ко дню рождения Платона. Но ведь и на десерт что-то надо? И перед работой забегала на базар, купила полкило овсяного печенья, триста грамм конфет «Маска», три тюльпана и ремешок для часов - в подарок.
Вечером сын, раскладывая на тарелке хлеб «красиво», спрашивает:
- А мне что подарить?
- Подумай, - советую.
- А-а, знаю!
И убегает в другую комнату, приносит маленький кинжальчик, свою «лябу», как называл ее пару лет назад:
- Скажу папе: защищайся им от врагов и нас защищай.
И вот - зажаренный в духовке цыплёнок, помидорчики, конфеты, печенья, вино с черничным соком дочке, сыну:
- Будь счастлив, глава семейства!
... Как всегда, прямо с поезда захожу на базар, ищу маму. Да вот же она! Покупает картошку у мужика, стоит с ним рядом со своей коляской сгорбленная, жалкая и мне кажется, что все бабы сейчас пальцами на меня указывают: во, мол, довели мать! Сквозь землю провалиться б! А ведь твердим ей:
- Не надо тебе ездить на базар! Хватит, отвозилась, отторговала.
Но она, когда Виктор был в Брянске, все же повезла рассаду, и вот теперь сидит на порожке и рассказывает:
- Вязу, значить, свою коляску с базару... и вдруг в глазах потемнело. Присела тах-то на чье-то крылечко, а тут – знакомая идеть: «Что ты, Мань»? Да так, ничаво, говорю, отдыхаю… А у самой всё плыветь перед глазами. «Давай помогу тебе», - знакомая-то... Не, не надо, отвечаю, иди, иди. Ну, пошла она, а тут ишшо двое подходють, помоложе: «Давайте мы вам, бабушка, коляску довезем.», а знакомая возвратилася да говорить: не надо, мол, не трогайте ей, она сама… вот только отсидится. Во как, милая…
- Ма, ну зачем же ты поехала! Виктор приехал бы и продал.
И улыбаюсь... сквозь слезы. А она уже пытается лыжной палкой дотянуться до манерочки, как называет миску, в которую хочет насыпать пшеницы для кур:
- Ну-у когда ж он приедить-то, - сыплет зерно в миску: - Рассада готовая, нужно продавать, вот и поехала.
- Вот и попала бы в больницу, - подхватываю, пытаясь припугнуть.
Но поможет ли?
... В кабинет входит редактор «Новостей» Володя Жучков с бутербродом в руке:
- Ухватил – хохотнул: - с барского стола.
Чуть позже влетает мой коллега Юра Павловский:
- Галина, у вас чашка свободная есть? - И потирает руки: - Там Ильина принесла чай о-обалденный. Аромат!..
Даю ему чашку, а он:
- Хотите и Вам принесу?
- Нет, Юра, не хочу я чая от Ильиной.
- Ну, хоть понюхаете! – настаивает искренне.
Молча смотрю на него... и он соображает, шмыгает за дверь. А я иду к своему начальнику и думаю: может, в этом и нет ничего такого, что моя ассистентка Ильина приносит что-либо «обалденное» из-под прилавка обкомовского магазина, где работает её мать? Вот и он, мой начальник, сидит и попивает тот самый чаёк, который предлагал мне понюхать Павловский. Да и Катя Мохрова входит с сухарем и стаканом в руке, в котором тот
