sans-serif] Оказалась прирученным стрепетом…
Или это:
Тают отроческие тайны,
Как туманы на берегах.
Были тайнами Тони, Тани
Даже с цыпками на ногах.
Были тайнами звезды, звери,
В поле – робкие стайки опят.
И скрипели таинственно двери,
Только в детстве так двери скрипят…
Читаю его стихи каждый день. Будоражат сердце».
Сборник Евгения Евтушенко «Обещание» стал тогда для меня удивительным открытием. И подобные публикации стали появлялись при «Хрущёвской оттепели»*, как потом назовут те годы относительной свободы.
«На собрании разбирали «неблаговидный поступок комсомольца Александра Федорова», - соблазнил какую-то девушку, но жениться не хочет, - и наш председатель Комитета Петр Ильич Луньков всё нападал на Сашку, а тот твердил: «Сама она… я по молодости… я по неопытности». Было смешно и жалко на него смотреть, а Петр Ильич, жестко сжав губы и скрестив руки на животе, всё наступал:
- Мало ли что не любишь! Ты – комсомолец и обязан жениться!
И когда в очередной раз стал его «клеймить», то вдруг Стас Могилевский встал и, молча, направился к двери.
- Куда Вы? – остановил его Луньков.
- Александр сам должен решить, что ему делать, - сказал наш, только что утверждённый, журналист и вышел.
Молодец Стас! А Луньков… Он развел руками и на его лице кроме удивления я прочитала: ну, что ж, тебе это так не пройдет!»
Не могу вспомнить о Лунькове такого, что помогло бы ярче прописать его портрет, а вот улыбку помню, - неискренней была, фальшивой, неприятной. И никак нельзя было понять: что он за человек? А еще помню, как яростно выступал он за снос того самого монастыря и колокольни, о которых писала, - просто одержим был! Может, хотел угодить Обкому как «руководитель идеологической организации», чтобы сделать карьеру? Но не успел, - довольно скоро умер.
«Была на дне рождения главного инженера телецентра Тома Борисовича.
Обычно он замкнут, молчалив, если спросишь что-либо, не относящееся к работе, то, пожав плечами, буркнет непонятное, но вот пригласил всю постановочную группу на день рождения. И в общем-то было неплохо, пока Элла Миклосова, наша красавица, ни с того, ни с сего вдруг бросила: вот, мол, недавно ездила она в Москву и её там красной икрой угощали, а здесь… Дура! Мне стало неудобно за неё и сказала:
- А по мне и картошечка в мундирах всё ещё вкусня-ятина!
И что ж? Через какое-то время Том и несёт ее, только что отваренную! Эллу и её подругу Аллу это почему то развеселило, стали они кидаться этой «картошечкой», а Том…
Он стоял бледный, застывший и вдруг мы услышали:
- В Ленинграде… в блокаду…
И почти выбежал.
Оказалось (тут же нашептала мне на ухо Роза), что во время блокады Ленинграда* из всей семьи выжил только он.
... Сборник Евтушенко стал моей «настольной книгой», и вот - из любимого:
Пришло без спросу, с толку сбило,
Захолонуло, налегло.
Как не похоже все, что было!
И даже то, что быть могло...
Или снова - это:
…Но пришла неожиданно взрослость.
Износивши свой фрак до дыр,
В чье-то детство,
Как в дальнюю область,
Гастролировать убыл факир…
… Дайте тайну! Простую-простую!
Тайну – радость и тишину.
Дайте маленькую, босою,
Дайте тайну, хотя бы одну!»
Как-то в наш город наведывался Евгений Евтушенко. Если бы заранее знала о его приезде, то сходила бы на встречу и, прочитав залу его стихотворение о тайнах, задала бы вопрос: «Когда от нас, обычных смертных, уходят тайны, то мы просто смиряемся с этим, но когда «шарики колдовские» покидают вас, поэтов, остаетесь ли вы поэтами?» Интересно, что ответил бы? Ведь уже давно стихи его для меня - рифмованная публицистика.
«Прислали к нам на радио журналистку, зовут Раисой. Сегодня показывала ей город, потом сидели в кафе. Конечно, разговаривать с ней интересно, - знает намного больше меня, - но станем ли подругами?
... И всё же не увлекли меня «философы» в нашем Комитете. Особенно неприятным становится Недвецков с его речами, которые похожи… словно палкой - по штакетнику. Тарахтит, тарахтит, перескакивая с одного на другое, а в результате - пустота. И ещё кажется, что что все боли мира ему - до лампочки, только б утвердить свою значимость, только бы все смотрели на него и поклонялись. А ведь хочет ехать в Москву преподавать в Университете. И чему научит студентов?
… Ездили с братом из Брянска до Карачева на мотороллере. Вообще-то мы часто вот так… но в этот раз, после очень жаркого дня, мчаться навстречу пахучему лесному ветерку было особенно восторженно!
... Сняли с Раисой комнату на шумной улице, в деревянном домике старых, добрых евреев. Единственное наше оконце смотрит в сад, яблони которого никогда не пропускают к нам солнца, и теперь в Карачев езжу реже, - ходим в кино или просто по городу. И мне с ней пока интересно».
Два раза в неделю Раиса ходила в школу преподавать французский язык, и делала это для того, чтобы потом, когда здесь отработает положенные два года, уехать в Москву, прописаться там, устроиться на работу и постараться выслужиться перед КГБ, чтобы разрешили ездить в другие страны для преподавания.
Конечно, была она образованней меня, уверенней и громче что ли? Да и смеялась громко, раскатисто, слегка запрокидывая голову с копной темных завитых волос, которые казались ещё темнее из-за бледноватого лица. Высока была Рая, статна и даже сухопара, за собой не следила, до самых жарких дней ходила в выцветшей зеленоватой кофте и, похоже, не собиралась её снимать. А еще по утрам любила есть лук, отчего запах в нашей комнате висел!.. Я относилась к этому её пристрастию терпеливо, но каково было коллегам по работе?
«Вчера, когда собралась ехать в Карачев, Стас провожал меня до автостанции.
В ожидании автобуса сидели в кафе, потом в скверике, и я вдруг услышала:
- Но где-то, где-то далеко есть дом, понуро припавший к земле, словно прислушивающийся к нашим шагам. Но где-то мы можем забыться хотя бы на миг и удивиться, что первый снег выпадает всегда беззвучно, что у тебя с мороза холодные руки…
Удивилась:
- И кто это написал?
А он улыбнулся:
- Я. Но не написал, а просто…Ты едешь к родным, вои и пришло…»
Нет, пока о Стасе писать не стану, - о нём будет отдельная глава под названием «Сон отлетевший».
«Приходил к нам Лёва Федоров - лучший журналист на радио, хотя ему часто достается от начальства, - темы, мол, берёте не те, да и слишком их заостряете. И он - вполне ничего: высокий, блондинистый, с быстрым, неожиданным взглядом… который часто бросает на Раису. Но она не отвечает ему тем же, хотя, - знаю! – он ей нравится. Едва ли у них что-то получится, ведь Лёвка – еще не совсем закрепощенный идеологией шалопай, обаятельный шалопай, так что...
... Ездили с Раисой в Аниково, молодежный дом отдыха под Москвой, - это она от Обкома комсомола достала две путевки. Сама побыла там только один день и укатила в Москву, а я подолгу бродила в роще, сидела на берегу речушки и смотрела на тихую воду. Вечерами в холле гремела музыка, все танцевали, а симпатичный, белозубый негр с чуть приплюснутым носом и почти чёрными глазами, сидел в сторонке с загипсованной ногой и грустно смотрел на танцующих. Стало его жалко. Подсела, улыбнулась, попыталась заговорить, и мы как-то поняли друг друга. А когда через день с его ноги гипс сняли, то жалость моя к Комбо растворилась, но вспыхнуло любопытство: а как живут негры в Кении? И он рассказывал, - больше жестами, мимикой, непонятными звуками, - а я понимала и учила его русскому:
- Комбо, вот это ля-гуш-ка, - показывала на неё, когда стояли на берегу речушки.
И он смешно повторял:
- Лья гушь-кья.
Добрый, ласковый и веселый был Комбо. Рассказывал, что у него есть брат-фермер, и на его кукурузные поля часто нападают обезьяны, которых приходится отлавливать, набрасывая сети, на что я сказала ему… опять же больше мимикой, интонацией: жалко, мол, бедных обезьянок, они же есть хотят, на что он замахал руками: их же очень, очень много!
... Приехали из Аниково. В первый же день приходил Лёвка. Оказывается, он стал выпивать, - Раиса сказала. То-то жаловался мне: «Понимаешь, у меня душа распадается от вранья, которое приходится писать. А выпьешь, вроде бы и свободным станешь». Что я могла ему ответить? Ты, мол, не один такой?
... Получила письмо от Комбо:
«Моя душа Галичика! Я не думал, что молчание будет и если ты будешь забывать меня так быстро… Я не знаю, что могу делать, потому что не могу забыть тебя. Сейчас будет месяца когда я послал письмо, но ты не хочешь ответить. Пачиму?»
Дала прочитать Раисе, а она расхохоталась:
- Ну, и что ты ответишь этому «пачиму»?
- Ну, что-нибудь отвечу…
Странная она. Похоже, что глядит на всё со своей надуманной высоты, и никто ей не нужен».
[i]В руках у меня письма Комбо: «Я иногда думал ты болеть, потому что не хотел думать если ты можешь забывать мне так рано. Я очень скучаю о тебя. А как наша фото? Еще не закончила и что»? Помню, как тогда отпечатала фотографии, отослала ему, а он прислал письмо: «Я был очень рад когда получил твое письмо с фотокарточками. Я не могу сказать как мне был когда видил твое фотокарточка и каждый день я смотреть на твою. Но жизнь очень трудно потому что я всегда думаю как мы были вместе дом отдыха. Я не могу забуду как был
