же чай ароматный и, не извинившись, что прерывает наш разговор, подсовывает Валентину Андреевичу какую-то бумагу, начинает объяснять что-то. Замолкаю, жду... Да нет, Катя хороший человек, и мы с ней ладим, но сейчас моё неприятие вот таких чаепитий от обкомовского «барского стола» переношу и на неё… Уодит. Только начинаю говорить, входит выпускающая с чашкой. Ну почему для них «это» - маленький праздник, а для меня…»
Валентин Андреевич Корнев… Был он невысок, но строен, лицом не сказать, что красив, но симпатичен, с живым взглядом серых глаз, с проблесками седины в короткой бородке. Странно, что мало делала о нём записей, и вот одна из них: «Вчера в наших «Новостях» прошла информация Гуглева о том, как город избавляется от беспризорных собак, - отлавливают и в каком-то загоне забивают палками, - так Корнев говорил на летучке: не надо было этого показывать!.. ему, видите ли, чуть плохо не стало от этого сюжета!.. да и вообще, «показывать надо только то, что не ожесточает ум и сердце». Таким он и был: на летучках и собраниях старался погасить споры, сгладить конфликты, сторонился телевидения и, наверное, потому писала я о нём так мало. Правда, иногда всё же пробовал вникать «в вашу телевизионную технологию» (его слова), но получалось это плохо. Помню, как спустя почти год после перехода студии на видеозапись, пришёл на пульт и спросил:
- Галь, - так меня звал: - а можно просмотреть то, что сейчас записали?
Не знал, что просмотр обязателен.
Как относился ко мне? Пожалуй, была я для него прежде всего красивой женщиной, - при встречах окидывал ласкающим взглядом, непременно улыбался, - и не помню, чтобы выговаривал за что-то, мстил, если на собраниях взбрыкивала против него, - было и такое, - и грамоты за «хорошую работу» сыпались, как из рога изобилия. Были ли у него конфликты с Обкомом? Не знаю. Но когда на собраниях надо было сказать то, что нужно «руководящей и направляющей», говорил. Искренне ли? Не думаю… а, вернее, не хочу так думать.
«Дети подрастают, - дочке девять, сыну шесть, - и что-то меняется в их характерах, но в основном… Дочка энергична, любопытна, опрометчива, упряма. Если накажешь, то на какое-то время сдается, отступает, но начинает искать: чем бы отомстить? А сын мягок, рассудителен, довольно легко идет на компромиссы, осторожен и если дочка, защищая брата, подсовывает руку под ремень, то он такого не сделает. Семь лет будет ему в октябре, но он уже - первоклассник. Когда вела первый раз в школу, был напряжен, молчалив, не отдавал мне портфель и не отпускал руку. Кстати, любит ходить за ручку, а вот дочка норовила оторваться ещё в два годика.
... Первый солнечный день после недельных дождей и сразу – жара. Мы – в лесу.
По колеям, заросшим травой, бежит струится прозрачная вода, у дороги - плети молодых лисичек, темно-сизые от ягод кустики черники. Но снова - дождь. Радостный, грибной. Ручейками - по спине. Удар грома стряхивает брызги и с деревьев. Чавкающие кроссовки утопают во мху и комарьё!.. даже в уши лезут. Но к вечеру надёргали целую корзину ягод, а по дороге нахватали лисичек, подберезовиков, и срезали прекрасный белый гриб!
Поезд узкоколейки ждали опять под дождем. Испарение от сырого леса, набухшая водой, клонящаяся к земле трава, негромкие, словно растворяющиеся во влаге, слова ягодников. А в вагончике - всего несколько человек. Тепло, уютно. Корзина с черникой - на коленях Платона, с влажными, яркими грибами - на моих. И всё это… и только это – истинное!
... Еще раз отредактировала дневниковые записки и подумалось: всё хорошо. Но когда стала вчитываться - опять: ну, как же пропустила это!.. как не обратила внимания на то!.. как же… как же? И надо снова переписывать, - «узор жизни» не прорисован, нет «стержня», как при монтаже фильмов, вокруг которого всё бы намоталось, а поэтому нет упругости, напряжения и написанное не притягивает… Когда-то записала такие слова любимого Александра Блока*: «Пока не найдешь действительной связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь писателем не только понятным, но и кому-либо, и на что-либо, кроме баловства, нужным». Но как?.. как найти ту самую «связь», чтобы написанное оказалось кому-то нужным?
(Через два месяца)
…И в третий раз перепечатала то, к чему постоянно возвращаюсь, - работа на телевидении, увлечения, влюблённости, разочарования. И теперь вроде бы всё так, как нужно. Но знаю, что когда через год перечитаю, то снова начнётся: ну, как же пропустила это!.. как же не обратила внимания на то!.. как же… как же?
... И снова - к Блоку: «Забудь о временном и пошлом, и в песнях свято лги о прошлом». Ну да, прошлое для меня - словно преломлённый луч света, который окрашивается другими красками, и всё же… Оно остается моим».
*Давид Самойлов (1920-1990) - Советский поэт, переводчик.
*Перестройка - Масштабные перемены в идеологии, экономической и политической жизни СССР со второй половине 1980-х годов.
*КГБ - Комитет государственной безопасности CCCP.
*Александр Блок (1880-1921) - Поэт, писатель, публицист, драматург, переводчик, литературный критик.
Глава 7
1961-1962
«Ровно месяц, как я – помощник режиссера на телевидении. Работа интересная, но иногда часами нечего делать, и я хожу за главным режиссером с просьбой дать хоть какое-либо занятие, а он обычно смотрит на меня, улыбаясь, и пожимает плечами.
И сегодня начала сортировать по темам фотографии из «Новостей», которые накопились за год. Есть ли интересные люди вокруг? Пожалуй, журналист Николай Недвецков и телеоператор Женя Сорокин. Уные, начитанные люди и даже спорят о философии. Правда, в их спорах пока нет того, что затронуло бы меня».
В шестьдесят первом году брат, уже работающий телеоператором в Комитете, устроил меня туда помощником режиссера на время моей практики в Областной библиотеке. Главному режиссеру, Михаилу Самсоновичу Дозорину, я понравилась, и он предложил остаться. Каждый день автобус отвозил нас на окраину города, на телецентр, выдавать в эфир новости, а Комитет был на набережной Десны, притиснутый к высокому холму, на котором стояла колокольня полуразрушенного монастыря семнадцатого века. Но власти решили спрямить дорогу и снести монастырь. Помню, как двое журналистов и я ходили к главному архитектору города, чтобы убедить: можно, мол, обвести дорогу вокруг холма, а в монастыре устроить музей. И архитектор внимательно слушал нас, кивал головой, но уже через несколько дней и монастырь, и колокольню взорвали, холм сравняли с землёй. Потом вдоль протянутой дороги разбили какие-то нелепые клумбы, подняв над тротуаром почти на метр, обложили кирпичом, попытались засадить розами, но они не прижились и клумбы заросли травой.
«Когда еду из Карачева и автобус, подъезжая к Брянску, переезжает Черный мост, сворачивает направо, то всегда почему-то в голове мелькает: «Вот и кончилось всё».
И «всё» это - солнце, ароматы земли, травы, деревьев, ветра, а прямо сейчас въеду в застойный, спертый запах машин, кирпичей, в шум города, мелькание озабоченных лиц… И от этого словно сжимаюсь, как пред прыжком в холодную воду. Неприятное ощущение.
... Элла Миклосова, диктор, просто красавица! Нос с горбинкой, пепельно-светлые волосы, смугловатое матовое лицо с большими синими глазами. Иногда распахивает их и смотрит с участием, а иногда вдруг громко, грубо расхохочется над тем, чему и улыбнуться грешно. Так что при всех её прелестях Элла… словно вывернутое наизнанку красивое платье. А вот её подруга, звукорежиссер Алла Смирновская, сухопарая, некрасивая, с тонкими напряженными губами, с которых готово сорваться ехидное словцо, умна, расчетлива, хитра и не хочется подходить к ней даже тогда, когда нужно по работе.
... Сегодня - двенадцатое апреля шестьдесят первого года. Я стою под навесом крылечка родного дома. Пасмурно, прохладно, моросит дождь... А там, над тучами, вокруг Земли, в спутнике, к которому прикасались теплые руки, летает человек. Впервые! Бегают мурашки по спине. И трудно в это поверить.
...Элла и Алла сидели в студии и разгадывали кроссворд, а я, готовясь к эфиру, расставляла фотографии по пюпитрам. Но вот они споткнулись, стали гадать: кто композитор оперы «Орфей и Эвридика»? Я подсказала: «Глюк»*, а они, взглянув в мою сторону, презрительно хихикнули, - из какого-то, мол, там Карачева, а подсказывает! Но всё же вписали. Да нет, не сказать, что страдаю от их снисходительных взглядов, но все же удастся ли преодолеть их высокомерие? И надо ли это делать?
... Вчера до самого закрытия областной библиотеки читала «Новый мир»*, «Иностранную литературу»*. Сколько ж интересного открывают мне эти журналы! И читальный зал – мое спасение от одиночества, от шума улиц, от неуюта чужих комнат. Да нет, мои хозяева люди хорошие, и сын их – тоже, но он так громко храпит за перегородкой, что не могу уснуть на своей раскладушке. Завтра опять уеду в Карачев».
И до сих пор, проезжая троллейбусом через дамбу, частенько отыскиваю глазами тот самый домик с косо спускающимся в овраг огородом, который прилепился на краю Верхнего Судка*. Хозяева относились ко мне приветливо, но именно это тяготило меня и, может, потому, что чувствовала: прочат за своего робкого сына увальня. Да и в других комнатках, которые снимала, было настолько неуютно, тоскливо, что почти каждый день уезжала в Карачев в набитых автобусах, которые зимой изрядно промерзали.
«Появился в Комитете новый журналист. Стас Могилевский. Красивый! Чистое бледноватое лицо, большие темные глаза с пристальным взглядом, высокий лоб с нависающим тёмным чубом. Приходя на работу, долго бродит из угла в угол, потом усаживается за стол, непременно ставит перед собой графин с водой, берет ручку, чтобы писать сценарий передачи, но... Но на этом всё и заканчивается. И так уже несколько дней. Интересный ли напишет сценарий, и напишет ли вообще?
... Купила сборник поэта Евгения Евтушенко* «Обещание», и теперь стихи его словно освежающий дождь после долгих дней жары.
Я без сказок любви не хочу.
Ничего в том не вижу хорошего,
Что за счастье своё не плачу,
Красота достается так дешево!
Думал долы и горы пройду,
Чтоб коснуться руки твоей с трепетом.
Ты ж – себе, да и мне на беду!
[font=Arial,
