снова крупный обильный дождь! А мы - об очерке непривычно смелом и правдивом в «Литературке»: земля, аренда на три, десять лет?.. и не будут ли эксплуатировать её, а потом бросать; о письме старика из Кургана, вспоминающем о раскулачивании крестьян в двадцать восьмом… Чудо! Об таком - в газете? Значит, что-то меняется вокруг нас?
... Из Германа Гессе:
«Наше субъективное, эмпирическое, индивидуальное «я» крайне переменчиво, прихотливо, крайне подвержено всяким внешним влияниям. Но есть и другое «я», скрытое в первом, перемешанное с ним. И оно - высокое, святое. Оно не является личным, оно есть наша доля в Целом, в Безличном, - в Боге. И стоит искать такое «я», следовать за ним. Только это трудно, - вечное «я» тихо и терпеливо, тогда как другое столь нескромно и нетерпеливо».
Боже! Как же часто мы, задавленные господством кесарей, теряем себя! И уже не хватает сил душевных искать в себе это ускользающее «высокое и святое» я!
... Шли с Платоном по берегу озера, в молодом березняке срезали серые подберезовики, бурые маслята, розовые волнушки. И набрали полную корзину! Потом набрели на поляну среди молодых елей, присели на шуршащий мох, прислонились к березе, доедали бутерброды, пили чай из термоса, перебирали грибы... Рай! Потом опять брели вдоль берега по траве-мураве, купались в озере и уже в сумерках, почти пустым автобусом, ехали домой. Короткий праздник жизни!.. Может, именно природа и подталкивает, направляет нас к поиску того самого «другого я», о котором пишет Гессе? Может, и пробуждается в душе «вечное святое «я» только при свидании с НЕЙ?»
В 1991-м издадут русского философа Бердяева и я прочитаю: «В истории мира происходит противоборство двух начал: субъективности, духовности, свободы, истины, правды, любви, человечности и – объективности: пользы, устроения, силы, власти. Это и есть борьба Царства Божьего и царства кесаря. Сын Божий был распят, и дух распинается в этом мире объективации. Объективация духа и есть его распятие».
И эти строки словно приподнимут меня, - так, значит, не только мы, но и те, кто пытается по-иному взглянуть на то, в чём живёт, «распинается в этом мире объективации»? Ну, что ж, это в какой-то мере утешает.
*Георгий Плеханов (1856-1918) - Теоретик и пропагандист марксизма.
*Гэбисты - Сотрудники Комитета государственной безопасности (разговорный: «комитет», «органы», «контора», «чекисты»», «гэбисты»).
*Микаэл Таривердиев (1931-1996) - Композитор армянского происхождения.
*Герман Гессе (1877-1962) - Немецкий писатель, художник, лауреат Нобелевской премии.
*«Смена» - Молодёжным журналом Советского Союза.
*Андрей Тарковский (1932-1986) - Советский режиссер, сценарист.
*Борис Чичибабин (1923-1994) – советский поэт, лауреат Государственной премии СССР.
*«Литературная газета» — советское и российское еженедельное литературное и общественно-политическое издание.
*Виктор Астафьев (1924-2001) — советский и российский писатель, эссеист, драматург, сценарист.
*«Современник» - Литературный и общественно-политический журнал, основанный еще поэтом Александром Пушкиным.
*Марк Захаров (1933-2019) - советский и российский актёр, режиссёр театра и кино,
*«Журналист» - Ежемесячный профессиональный журнал.
*Николай Бердяев (1874-1948) - религиозный и политический философ.
Глава 13
1986
Никита Летов. Лицо у него… Удивительная открытость, а глаза… Они могут вдруг потемнеть или стать светлее, - зависит от его настроения.
Он сидит как раз под еловой веткой с большими шишками, которую я накануне Нового года приладила к книжному шкафу:
- В детстве у двоюродного брата был букварь, а у меня не было. Но зато… уже и не помню кто, подарил мне немецкие лезвия.
Замокает и вдруг чему-то улыбается:
- Так вот... Дам брату лезвие, а он и разрешит посмотреть две страницы букваря. Дам ещё – следующие.
Как же красиво смотрится Никита на фоне этой зелёной ветки и радужной гирлянды, растянутой на шторе окна!
- А рисовать я начал так…
Он подносит к губам чашечку с кофе, какое-то время словно нюхает его и, немного отпив, ставит на блюдечко, поглаживает её:
- В детстве была у нас в доме икона Иисуса. Красивая икона. Даже и теперь перед глазами...
Замолкает, словно вглядываясь в ту самую икону, но, слегка вздрогнув, продолжает:
- Всей семьёй мы часто молились на неё, а раз я и говорю деду: «Вот возьму и нарисую такую».
- Д-а, смелый поступок для мальчишки, - усмехается Платон: – И что ж дед?
Никита неспешно возвращается к нам из своего детства, и я уже вижу его привычную открытую улыбку:
- А дед отругал меня здорово. И не только отругал, но и не разрешил даже подходить к иконе.
- Суровый дед у Вас был, Никита! – усмехаюсь я: – Как же так можно… с внуком-то?
Улыбка на его лице гаснет, глаза темнеют:
- Но всё же, украдкой от деда, написал я тогда Христа и вот…
- И вот стал художником, - подхватила я.
... Еловая ветка с шишками уже не висит над нашим столом, и мы слушаем, принесенную Летовым магнитофонную запись писателя Владимира Солоухина*: евреи в годы войны отсиживались в тылу; наша нация вырождается из-за них; в ЧК* были почти одни евреи; террор при Сталине* - дело рук его еврейского окружения, а вождь не виноват… Когда магнитофон замолк, я встала, выключила его и обернулась к Никите:
- Скажите, зачем всё это Вам… художнику?
Его непонятная улыбка, опущенные глаза… И тогда Платон:
- Нет, это – не речь Солоухина, а подделка. Не берите её, Никита, в голову.
... Сельские гравюры Кожевина, расплывающиеся в цветовое пятно акварели Златогорского… Это я с Платоном и Никитой - на выставке местных художников в честь приближающегося двадцать седьмого съезда КПСС*. И мы стоим у скульптурных композиций Козлова «Андрей Рублев», «Хор»:
- Как фигуры-то вытянуты, - говорю я: - Смотрятся, как орган.
Никита, не ответив, лишь улыбнулся чуть удивлённо.
Но уже - пейзажи Юрия Махонина, Ларькова.
- Никита, почему же так мрачны пейзажи Ларькова? Ведь раньше у него радостными были, светлыми.
И снова – лишь улыбка.
- Наверное, потому... – предполагает Платон: - что недавно он вышел из больницы... лечебницы для душевно больных.
А вот и работы Никиты, - витражные листы «Доменная печь», графический портрет женщины. Взглянула на него:
- Интересный портрет, Никита. И кто ж это? .
- Жена, - бросил, не ответив взглядом.
- Да нет, Никита, это – не она. Хотя и видела Валю всего один раз, но… Скорее это - «вариация на её тему».
Да, он так и хотел.
- И вариация удалась. Отлично!
Только - улыбка.
Потом Никита провожал нас. Весело кружил снежок возле вспыхнувших фонарей, а он… А он говорил и говорил о «гнезде» Худфонда, о том, «кто есть кто» из художников, о разнарядке на «Орден трудовой славы», который очень хотел получить председатель Союза художников Навков.
- А я, как секретарь парткома, - говорит уже взволнованно: - предложил отдать Кожевину. И тогда Навков поехал в Москву, по блату выхлопотал еще один, но снова я настоял отдать орден ветерану-рабочему.
Мягко и лениво кружили и кружили снежинки, жемчужинами светились отдалённые фонари и монолог Никиты о «гнезде» долетал до меня лишь отдельными словами, фразами, - не хотелось слышать ни о «кто есть кто», ни об «Орденах трудовой славы», - но интонации голоса Никиты были мелодичны и желанны, а в душе ютилось чувство тихой радости.
... Летовы - у нас в гостях. А сегодня первый день двадцать седьмого партийного съезда*, и с докладом выступает «новый вождь» Центрального Комитета Михаил Горбачёв*. С удивительным докладом. Словно открылись двери и ворвался ветер. Браво, Михаил Сергеевич! И поднимаю бокал:
- Платон, Никита, Валя, что-то важное свершается! Так давайте выпьем за исполнение надежд!
Ах, как же здорово вот так, с понимающими людьми - за столом!
... Еду на работу. За окном - ослепительное, до рези в глазах солнце, по тротуарам вьюжится пыль от ещё не закрепленной травой земли, мелькают обрезанные, темные стволы и ветки деревьев, а в троллейбусе звеняще-шумно. И кажется, что всё, - и в природе, и во мне - распадается на какие-то составляющие. Неприятное, изматывающее чувство.
Да и на работе - изрытый канавами двор, грязь стройки, кабинет, затопленный всё тем же раздражающим ярким солнцем. Нет, не могу оставаться здесь. Выйти во двор? Ведь до репетиции еще больше часа.
И выхожу, иду в свой уголок меж забором и стеной студии. Но там стоит чей-то мотоцикл. Присаживаюсь на него, смотрю на еще голые березы... Нет, не то! И ухожу в улочки соседних домов, что совсем рядом с телецентром, - только выйти за ворота...
И уже бреду по тропинке вдоль забора. У обочин - первоцветы. Они еще не распрямились, - словно боятся оторваться от земли, - но в них столько дразнящей радости! Медленно, чтобы не спугнуть врачевание, иду по подсыхающим тропинкам вдоль палисадников. Квартал, другой, третий. Налево, направо, еще направо… И уже радуюсь чуть пробившейся травке, разбуженным почкам деревьев, готовым вот-вот выпустить затаившуюся жизнь листьев. А вот и лавочка возле дома, напротив - безлюдные дачки. Сажусь, закрываю глаза. Тишина, свист синичек, писк воробьев… Господи, счастье-то какое! Сидеть бы вот так и просто слушать!
«И понемногу душа ее наполняется покоем».
... Уже трижды позировала Никите, - предложил написать мой карандашный портрет. Пойду к ним и завтра. Не знаю, закончит ли? Ведь Валя уже косо поглядывает на меня, а как-то бросила: «Ну уж слишком долго он тебя пишет! Слишком долго и тщательно».
Не к добру.
... Робкая травка - сквозь прошлогоднюю, сухую, запахи зелени после первого апрельского дождя… В этом году во мне так ярко ощущение весны! Словно вот-вот свершится чудо. Но знаю: весна, вытеснив из души мой зимний, устоявшийся покой, вновь готовит мне обман. И так буду маяться до поры, пока прозрачными листочками ни задышат деревья, ни зазеленеет трава, ни начнёт заколдовывать каждый куст, лопух, одуванчик, - только тогда и начну забывать о её обмане, перестану ждать от неё каких-то чудес. Ведь чудо - она сама.
... Мы - у Летовых. Никита показывает свои графические листы: война, материнство, мир, искусство всех времён... Что ж он всё говорит, говорит, словно боясь остановиться? И дыхание со срывами, и губы сухие.
- Этот Ваш лист, - улыбаюсь ему: - хорош по композиции, только вот левый угол… кони, они как бы тянут её вниз.
- А в этом, - уже Платон: - клейма перегружены деталями.
Никита напряжённо молчит, а я смотрю на него и хочется сказать: «Ну, что ж Вы так?.. Ведь не судим». Но Платон опять:
- И еще…
Хочу
