бордюру тротуара, он поддерживает меня за руку; сижу в глубоком кресле, а он, опершись руками на поручни, склоняется надо мной, смотрит в глаза, и вдруг я ощущаю себя совсем маленькой; у детской беседки целует меня порывисто, спешно, будто в последний раз… Так и случилось.
…Отмечали у меня день рождения. Димка сидел напротив, держал в руке рюмку и - мизинец в сторону. Знаю, что копировал меня, но у меня это получается непроизвольно, а он… Что хотел сказать? А потом все ушли, я помыла посуду, вошла в зал, а Димки и нет. Куда делся? Ведь не уходил. Тогда подошла к открытому окну, - не выпал ли?.. ведь пили вино… И вдруг слышу с балкона: «Ку-ку!» И сердце моё замерло. Так, значит, по карнизу пятого этажа перебрался на балкон!? Молча вошла в зал, открыла щеколду балконной двери, впустила его и сказала тихо: «Уходи». Сделал попытку обнять, а я – опять: «Уходи!» И он повернулся, ушел.
... Не могу забыть глаза Димкиной дочурки, когда смотрела на меня и за руку тянула его прочь. Все! Пусть больше не приходит! Мне будет легче, чем мучительная раздвоенность.
... Вчера меня за руку укусила собака, а мне было почти радостно. Почему?
... Знала, что нравлюсь Димке, но вчера!.. И слова: «Боюсь, что сейчас уйду, а ты все забудешь. Верь мне и помни, ради бога помни! Никто тебя не будет любить так, как я!»
… Он - в Москве. Поехал поступать в Университет. А я - одна в квартире. Запах «Ночного табачка», - вчера Димка сорвал его с газона. Днем он стоит увядший, словно утомленный, и кажется, что не воскреснет, а ночью смотрит звездою и пахнет, наполняет душу радостью и тревогой.
Письмо от Димки:
«Радость моя! Вчера весь день мотался по корпусам, зонам, этажам. Справки, справочки, справулички… Исписал целый пуд бумаги. От беготни и огорчений три раза пообедал, чем нанес непоправимый ущерб своему бюджету, но в пять вечера все было кончено.
Я лежал. Плашмя. У себя в номере. Но уже в шесть, стоя под душем, пел: «Нам не страшен серый волк...». В восемь фланировал по ул. Горького, а в двенадцать спал.
Галка! Ты - наваждение! Везде мерещишься. И вчера весь день и сегодня, да и только что прошла мимо! Хорошая моя, страшно жаль, что ты - там, я - здесь. Очень хочется быть с тобой, целовать тебя. Ради бога, пиши!»
... «Димка, милый! Хотела не отвечать тебе, но не могу. Совсем запуталась, поэтому не могу писать легко, с улыбкой, - это было бы ложью и очень трудно отмахнуться от себя. Скоро уеду в институт на сессию. Ты знаешь, под утро приснился сон: я - на экзамене по психологии, и надо писать сочинение, а я ни бельмеса не знаю! С испугу проснулась, бросилась к учебникам и прочитала аж двадцать страниц! Сегодня у тебя первый экзамен, а посему буду ругать тебя на чем свет стоит, - говорят, что помогает. Дорогой мой человече, пиши! Целую».
... «Галочка, солнышко, ты не сердись, что не сразу отвечаю и пиши мне, пожалуйста, каждый день, ладно? Спихнул историю и сочинил сочинение, а тридцать первого: «Это есть наш последний и решительный бой…». Впрочем, может быть, я уже в ауте и тридцать первого мне споют: «Вы жертвою пали...». Но самое интересное, что меня абсолютно не волнует, что споют. Мысля логически, прихожу к выводу, что поступить в Университет было бы неплохо, но чувств не испытываю никаких, а посему учебники забросил и целыми днями слоняюсь по Москве. Хочется на Таганку, к Любимову, а в сентябре здесь будет ещё и Марсель Марсо*, японский балет, римская драма, но...
Очень тоскую без тебя! Обнимаю невероятно крепко. Еще крепче целую. Пиши каждый день!».
... «Димка-невидимка! Это письмо оставляю «до востребования», ибо увидимся не скоро. Через три дня еду в Ленинград поступать на режиссерское отделение, а потом сразу же уйду в отпуск. Совсем нудно стало на работе, не с кем и словом обмолвиться. Сбежишь тут не только на сессию, но и к черту на кулички. Страшно хочется видеть тебя, слышать, а ты далеко-о. И будешь еще дальше, когда уедешь в Целиноград. Видишь, получилось совсем тоскливое письмо. Пожелай мне удачи и, пожалуйста, поцелуй!»
... В почтовом ящике нашла записку Димки: «Совсем не уверен, что получишь мое послание, но все же скажу: Галочка, мне бывает очень хорошо с тобой, но ты иногда делаешь мне больно. Солнышко, не будь тигрой полосатой! Не избегай меня! Мне постоянно хочется видеть тебя, говорить с тобой. Ну, хотя бы напиши мне что-нибудь до востребования! Очень крепко обнимаю, целую». Нет, не хочу продолжения!
... Одна в квартире. В батареях шумит вода. Хотел зайти Димка, но послушал меня и не пришёл.
…Снова пробовала жить по Димкиному, - только настоящим мгновением. Иногда получается и бывает хорошо, но потом снова - поиск… поиск того, о чём никак не могу догадаться.
…Еще раз перечитала «Маленького принца» Антуана Экзюпери*: «Единственная настоящая роскошь - это роскошь человеческого общения. Хорошо видишь только сердцем». И писатель прав.
... Послезавтра – Новый год. Возле магнитофона лежит торт для мамы и Виктора. Отколупнула от него шоколадку. Завтра иду на концерт Жака Дуваляна. Одна. Потом уеду в Карачев. Под правым глазом морщинка и никуда от неё не деться. Не верю в нужность и полезность того, что делаю на работе, значит, и тут - осечка. А, может, и к лучшему, что жизнь проходит в бесконечной и бессмысленной цепи хлопот? Как в дурмане. Этот самоанализ - мерзкая штука!
... Записка в почтовом ящике от Димки: «Галка! Вечером, часов в одиннадцать, был возле твоего дома. Свет в окне горел. Хотелось зайти, помолчать вместе, но... Постоял, посмотрел и ушел. Балда? Но куда денусь? Все равно приду. Тогда не гони. И не говори ничего такого... Ладно?»
…Отослала ему записку до востребования: «Балда мой милый! Если бы это было так просто, как ты думаешь! Но все гораздо сложнее. А началось еще при той встрече с твоей дочкой, - подумалось, что, не желая этого, отнимаю тебя у неё. Не могу больше так! Хотела уйти от тебя молча, не отвечая, но очень трудно… в одиночку. Нужно, чтобы - и ты... Помоги»!
... Прочитала у Сомерсета Моэма*: «Страдание очищает людей, делает их красивее, благороднее. Страдая, они начинают понимать других, и только тогда узнают настоящую цену радости, когда пройдут через муки».
... Только что был Димка. Нет, не хочу продолжения! Повторяю ему это тысячи раз, а он только улыбается. Что же делать? Барахтаюсь беспомощно и смешно.
... Уехал Димка. Навсегда! Стал родным и уехал. Разве можно вот так бросать человека? Накатывает тоска, трудно дышать.
... Знала, что Димка уедет. И прощалась с ним с первого дня. Но не смогла привыкнуть. Больно ходить по улицам, - всё напоминает его и всё полно им.
... Достаточно было только слышать его, чтобы вокруг была гармония. Но его нет и не будет. Ни-ког-да!»
2013-й
Рядом с нашим домом, над оврагом, - рощица из вековых сосен и лип. Уже почти час, прильнув спиной к сосне, стою на проталинке, подставив себя солнцу. Тишина. Лишь иногда загорланят грачи, просвистят синички. Жаль, что не слышу журчания ручьёв, что из-под снега скользят со склона оврага. А передо мной - снежная полянка. Когда-то сидели мы посреди неё с Димкой. Сколько лет назад?.. Да, почти сорок. И была я в красной короткой юбке, черном свитерке и волосы - до плеч. Сидели, выбравшись из оврага, по которому пробирались босиком, неся обувь в руках, а потом обмывали ноги выпавшей росой. Димка, где ты? И в этой ли юдоли?
*«Новый Мир» - Ежемесячный толстый литературно-художественный журналов.
*Жан Ферра (1930-2010) - Французский композитор, поэт-песенник.
*Марсель Марсо (1923-2007) - Французский актёр-мим.
*Антуан де Сент-Экзюпери (1900-1944) - Французский писатель, поэт, лётчик.
*Сомерсет Моэм (1874-1965) - Британский писатель.
Глава 11
1966
«Закарпатье. Три недели… говоря газетным языком, «в составе туристической группы посещала и осматривала» Ужгород, Мукачево, старинные замки, ходила в походы, сидела у костра. Кажется, что и сейчас слышу шелест деревьев вокруг палатки, ощущаю запах дымка от костра. Необычные ощущения остались - ведь всё другое! - жаль только, что не было интересных людей и два моих поклонника - альпинист и инженер, - были просто скучны. А может, это я не умею или не хочу высматривать в каждом человеке что-то интересное? Да нет…
... Взяли к нам в Комитет помощником режиссера парнишку, зовут Сережей. Лицо напряженное, взгляд беспокойный и похож он на красивого щенка-подростка. Вчера, во время прямого эфира, в студии стоит у пюпитра и вдруг по тихой связи слышу его шёпот: «Не бродить, не мять в кустах багряных лебеды и не искать следа...» Взглянула на него через студийное стекло: смотрит на меня… и погрозила пальцем:
- Серёженька, Есинин* – потом, прямой эфир как-никак.
А позже, на репетиции с ансамблем, подошел к танцорам и сказал:
- Что же вы такую чепуху показываете?
Руководитель обиделся, - нехорошо, мол, вот так, - а Сережка:
- Почему ж нехорошо? А если я так думаю.
Забавный парень. Кажется, он из тех, кто «может принять свет», о котором пишет Мережковский*: «Посмотри, каков луч солнца, когда он проникает через узкую щель в темную комнату. Он протягивается прямой линией, потом ложится на какой-либо твердый предмет, преграждающий ему путь и заслоняющий то, что он мог бы осветить. Но луч лишь останавливается, не скользя и не падая. Так и душа твоя должна сиять и изливаться, не изнемогая и не ослабевая, как луч солнца освещая то, что может принять свет».
... Областной фестиваль самодеятельности. Отбираю для передачи номера… Но болит, болит голова. И боль наступает, сдавливает. Ах, как глубоко всё входит в меня! Волнуются исполнители, и я – с ними, ошибается баянист и – словно я… дергается занавес и я - с ним... Голоса, суета, споры жюри... Громко, слишком всё громко! И эти яркие юбки, кофты танцоров!.. Выхожу в холл. Тюфячки на полу. Полежать бы на них с закрытыми глазами!.. Но опять поют, танцуют, поют...
Но – к троллейбусу. Эти двери открываются, закрываются в моей голове! И тошнит... Закрываю глаза, но опять - лица, юбки, поющие рты, руки, ноги… Нес-тер-пимо!
Наконец то - дома. Нашатырный спирт, две таблетки. Зубы стучат о стакан воды. Падаю на кровать. Слезы по вискам - на подушку. Медленно тает боль. Засыпаю.»
[i]Командировки, съемки, монтаж сюжетов, работа с самодеятельными коллективами, показ театральных спектаклей – всё это было сложно и, зачастую, крайне утомительно. Но мне нравилось. Если бы только не замечать той лжи, которой были пронизаны передачи! Но в те, шестидесятые, которые теперь называют «годами Хрущевской оттепели*», наконец-то появилась относительная свобода. И это значило, что там, в Москве, уже прорывалась из-под земли живительная влага: у памятника Маяковскому* и в «Политехническом» институте при переполненных аудиториях поэты Евгений Евтушенко*, Андрей Вознесенский*, Бэла Ахмадулина*, Булат Окуджава* читали свои стихи, в
