ходила она, а, вернее, ковыляла по огороду с метлой вместо костыля, - метла вверх, - а я пикировала рассаду, Платон выгребал мусор из-под черноплодной рябины… Выгребал и молчал. Возил торф в корыте и молчал… а во мне почему-то билась вина: вот, мол, мусорно во дворе, да и мама в грязном фартуке, с метлой. Нелепо? Но нервы устали. А когда пришли с ним на вокзал и сели в вагон, то он вздохнул и до самого дома – ни-и слова.
... Дочитала «Жизнь Арсеньева» Ивана Алексеевича Бунина*. С наслаждением. Наверное, писатель прав: отношения между людьми только тогда истинные, когда трудны, сложны, когда есть на что обижаться, есть что прощать.
А еще прочитала у Николая Александровича Бердяева: «Духовность есть порождение несчастья, страдания, искание избавления в нереальном, иллюзорном мире, она - болезненный нарост, порожденный страданием». Так значит духовность – патология? И люди, живущие без этого «болезненного нароста», более счастливы?
... На работе - субботник «по уборке территории». Тепло, солнечно. Солнечно и на душе. Подметаю истлевшие литья под березами, болтаю, шучу, но все равно лучше, когда - одна… Лида почему-то сторонится меня. Почему? Может потому, что слышала, как Анатолий Михайлович, её начальник, сказал мне: «От таких женщин, как Вы, мужья не уходят, такие сами бросают» и рукой - за плечо.
Когда уже все собираются идти домой, я вдруг вижу тополь шаровидный. «Ведь сотрут бульдозером, когда через месяц начнут дорогу прокладывать!». Подхожу к Афронову, говорю, и тот с лопатой - к нему. Прошу и других. И начали выкапывать деревце, и даже две лопатки сломали… и уже выкопали для него яму до глины… и уже волокут тополёк… весело, легко, словно – праздник!
А дома - обед по-быстрому, чай с печеньями… Потом вышел из своей комнаты Платон и - на дочку:
- Почему не прибрала кровать Глеба?
- Пусть сам... - она.
- Могла бы и прибрать.
- Сам прибери, - огрызнулась.
- Как разговариваешь?
И - подзатыльник ей. Повернулся и к сыну:
- Почему не переодел брюки после улицы?
О, Господи! На моё прояснившееся небо опять нанесло черную тучу! А он… Молча вошёл ко мне на кухню, поставил на стол вазочку с тюльпанами, которые вчера преподнесла ему на день рождения, и закрылся в своей комнате. Всё. Совсем «спряталось моё солнышко». И ощущение - не могу распрямиться, трудно дышать. А хочу радости. Ра-дос-ти!»
И всё же не могу согласиться со словами Бердяева, что «духовность - болезненный нарост, порожденный страданием». А разве бездуховны были до эры Христианства древние греки, поклонявшиеся красоте человеческого тела, изваявшие прекрасные мраморные статуи? А мусульмане без культа страдания и аскетизма воздвигнувшие столько прекрасных дворцов? А индуисты с их храмовыми барельефами эротических сцен? А наши язычники-славяне с праздниками в честь Ярилы-солнца?
Нет, думаю так: даже просто любуясь цветком, небом, закатом, - с радостью обращаясь к прекрасному, - человек уже начинает причащаться духовности, а значит, более верны слова того же Бердяева: «Духовность есть как бы дуновение Божье, проникающее в существо человека и сообщающее ему высшее достоинство, высшее качество и смысл его существования».
*«Нева» - Литературный журнал. Издаётся в Ленинграде (Санкт-Петербурге) с апреля 1955 года.
*Баптисты - Протестантская секта, появившаяся в 1633 г. в Англии.
*Библия - Собрание текстов, являющихся священными в иудаизме и христианстве.
*Ветхий Завет - Первая, древнейшая из двух (наряду с Новым Заветом) часть христианской Библии.
*Радио Ватикана - Официальная вещающая служба Святого Престола.
*Пасха – Один из главных и торжественных христианских праздников.
*Евангелие – Книги Нового Завета, в которых присутствует описание жизни, учения, смерти и воскресения Иисуса Христа.
*Мишель Монтень (1533- 1592) - Французский мыслитель эпохи Возрождения.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - Генеральный секретарь ЦК ВКП, глава СССР (1924-1953).
*Иван Бунин (1870-1953) – Писатель, поэт, первый лауреат Нобелевской премии по литературе из России (1933 год).
Глава 16
1984
«До девяти вечера записывала концерт хора из деревни Белая берёзка. Еле-еле набрала для получасовой передачи. Устала. А дома - Платон:
- Глеб еще не делал уроки и не приходил с улицы. Выпороть?
Зову сына. Прибегает. И впрямь не делал. Прикрываю собой, чтоб и впрямь не выпорол. Нет еще и дочки, - ушла на теннис, - а когда приходит, то кричит и на неё. Иногда кажется, что больше не вынесу его замечаний им: не туда положили ложку… не до конца защелкнули щеколду на форточке… научи Глеба раковину чище смывать.
Да понимаю я, понимаю, что нервничает из-за того, что его, как «непослушного журналиста» по велению Обкома опять уволили из газеты и даже запретили ездить с выступлениями от Бюро по пропаганде литературы, а случайные заработки, вернее, подработки непостоянны, скупы, вот и… Сегодня утром стою у плиты и слышу:
- Я вчера купил молока и хлеба… на два рубля. Не вернешь мне?
- Платон, - обернулась: - у меня же всего пятнадцать рублей, боюсь, что до зарплаты не дотяну.
Знаю, что ему неудобно, тоскливо это слышать, но, улыбнувшись, советую сдать молочные бутылки, а он.
- Хорошо, сдам.
И вздохнул. И вышел. А мне захотелось вослед крикнуть: «Ну что ж ты так! Надо же что-то делать!»
Каждое утро закрывается у себя в комнате и то ли пишет, то ли читает. Иногда, совсем затосковав, идет или к художнику Махонину, о котором не раз писал в газетах, или к Столяровскому, инженеру-книжнику. Вот и все его друзья.
… И всё же после трехмесячного запрета, смилостивилась местная власть и разрешила моему крамольному журналисту делать выступления от Бюро по пропаганде литературы и вот…
Идут по улице районного городка двое: один - среднего роста, бородатый, другой - невысокий, хромой с раскосыми глазами.
- Евреи размывают русскую нацию, - говорит тот, что хромает.
- Да брось ты, - машет рукой бородатый: - Скорее русские кого угодно размоют.
И, улыбаясь, спрашивает у хромого:
- А чего ты, собственно, хлопочешь о русских? Ведь ты сам - монгол вылитый.
- А ты… как жидовская морда, - тут же отфутболивает хромой.
- Так вот твоя благодарность за всё, что я для тебя сделал! – останавливаясь, заводится бородатый: - Возился с тобой, как с ребенком, гонорары для тебя выбивал, выступления вот эти...
- Да ты должен гордиться, что стоишь рядом со мной, - идет тот дальше, но оборачивается и зло бросает: - Ничтожество!
Ничего не ответил бородатый, но остановился, достал что-то из портфеля и крикнул вослед хромому:
- На… возьми свои…
Это им на выступлении преподнесли по банке маринованных опят.
- Ешь их сам! - бросает тот, даже не обернувшись.
И то были Платон и поэт Юрий Фатеев»
Невысок, смугл, с монголоидными стреляющими глазами и прямыми черными волосами. Приходил он к нам редко, но обязательно приносил детям по шоколадке, хотя денег у него никогда не было. Не помню, так ли уж интересно мне было с ним, но что жалела… Так это точно. Ведь из своих тридцати лет, восемь провел он по больницам, - лечил ногу, – и, наверное, поэтому его поэзия была пронизана каким-то затаенным прощанием с жизнью.
Зимним утром душа моя стынет.
Что осталось мне: годы иль дни?
Черный ворон, серебряный иней
Мне сейчас из окошка видны.
Жизнь - слепящее, хрупкое чудо,
Словно иней, навеянный сном.
И сжимается сердце: что будет,
Если ворон взмахнет вдруг крылом?
К тому времени уже вышло семь небольших книжек Юрия, стал он членом Союза писателей и, по-видимому, это вселило в него такую веру в свою значимость, что Платону всё труднее становилось общаться с ним, - только поэзия и его место в ней для Фатеева и было смыслом жизни.
Пусть будет плохо мне всегда,
Пусть невезение не сходит
С моего следа,
Сливаясь с тенью.
Пусть буду всем я незнаком -
Вовек не струшу
Стучаться, словно
В стену лбом,
В чужую душу.
Однажды пришел к нам с женой, горбатенькой длинноволосой женщиной, и были они чем-то удивительно похожи! Но прожили вместе недолго, - ушла она, но остались вот такие строки:
Ты застала меня... Только ль в этом беда,
Что не смог отвести взгляд от облика?
Заглянула в меня, как ночная звезда
Сквозь еще не погасшее облако.
Ты застала меня, ты застала меня,
Ты застала меня уходящего!
А зачем? А зачем, если нет даже дня?
Только ночь, только ночь бродит чащею.
Вот такие хрупкие воспоминания остались бы в моей памяти о Фатееве, если бы ни его письмо совсем недавно. И оказалось: живет в Томске, всё так же одинок, пишет и пишет стихи, издавая за счет спонсоров, и так же уверен, что он - самый великий поэт России. Не думаю, что это так, но все же поэзия в нём звучала:
Мелькание света в окнах морозных,
Бегущие тени ветвей…
Эх, кажется, поздно, эх, кажется поздно
Становится жизнь все ясней.
Дорога вечерняя. Горькое счастье.
А в жизни чего-то уж нет.
[font=Arial,
