ИГРЫ С МИНУВШИМ Автобиографическая повесть

По тротуарам треплет…
А листьям хочется кверху,
К веткам больших деревьев!
И припадают листья
К лужам обманно синим.
И пропадают листья,
Вырваться не осилив…

«Платон приводил Иванцова, - ему нужно было срочно опохмелиться, - а у меня только и было «из спиртного», что настойка березовых почек. Но он выпил и её.
Ах, куда девался прежний его лик!? Сидел перед нами типичный пьяница, от которого несло перегаром, дешевыми сигаретами, да и весь вид вызывал чувство жалости.

… Теперь Иванцов бывает у нас редко, но лучше б и совсем не приходил. Каждый раз видеть его больно, - стал неопрятен, лицо превратилось в какую-то помятую маску, из-под которой всё так же напряженно сверкают глаза, но уже с выражением мутной тоски. Как-то Платон попытался спасти его от запоев, - устроил в лечебницу, - навещал каждый день, носил ему мёд, куриные котлетки, приготовленные мною из «выданного» на работе бройлера, но Николай оттуда сбежал».

                Отшумела, отгуляла осень
                И её потрёпанный наряд
                С тротуаров дворники уносят,
                И костры из листьев тех горят.
                Замерли деревья оголено,
                Но в душе, превозмогая страх,
                Смотрят грустно, но и просветленно,
                Как сгорает прошлое в кострах.

«В «Рабочем» напечатали письмо читательницы Константиновой под названием: «Я хотела бы посмотреть ему в глаза». И это - пасквиль на Платона: «Качанов так рьяно сражается за демократию потому, что хочет при ней урвать для себя кусок». И сегодня Платон позвонил главному редактору газеты:
- Кто автор этого… что обо мне?
Нет, тот не знает. И в отделе писем не знают. Тогда поехал он в редакцию, спросил у Иванцова: не твоя ли, мол, жена, эта Константинова? А Николай:
- Тайну псевдонима не выдаем!
И хлопнул дверью перед его носом. Но Платон всё ж дознался: сам Иванцов и написал эту статью».
               
            Отчего, почему зимою
            Лета грезится сладкая нега,
            Чтоб потом заболел тоскою
            По веселому хрусту снега?
            Почему ты, покуда молод,
            Так мотаешь время оплошно,
            А потом пробирает холод
            От сознанья, что юность - в прошлом.

«И снова брыкнул совсем ещё не окрепшие демократические «Новые известия», где теперь работает муж, матёрый партийный «Рабочий». И называется эта статья: «Синдром комарика». Облаяли в ней и Платона, и главного редактора, да и всю газету смешали с грязью: вот, мол, пищат в ней журналистики маленькие, незначительные, корыстолюбивые. Но на этом не успокоился «закалённый в боях» орган Партии, - через номер боднул опять, и автор статей – Николай Иванцов».

И то была моя последняя запись о Николае, - вскоре нашли его в сгоревшей даче.
Но в среде коммунистов «память о нём жива»: и место на кладбище для могилы выделили в аллее почетных коммунистов, и книгу стихов, газетных публикаций издали. Как же тоскливо от этого мне и Платону! Ведь был же, был умный, обаятельный поэт, написавший строки:
Не в ту среду попал кристалл,
Но растворяться в ней не стал.
Кристаллу не пристало
Терять свойства кристалла.
А, впрочем, поэты не всегда живут так, как пишут в стихах.

*Владимир Ленин (1870-1924) – Создатель партии РСДРП, лидер переворота 1917 года, глава советского правительства (1917-1924).     
*Александр Солженицын (1918-2008) - Писатель, драматург, публицист, общественный и политический деятель. 


 
Глава 19
1985-1986
«Неделю муж сидел сиднем над рассказом, я же читала его роман «Ожидание настоящего», который недавно закончил и теперь думает где бы издать: в Москве или в Приокском издательстве, куда входит и наша область. А начал его писать еще после ухода из многотиражки и в нём - о заводской бригаде, отношении между рабочими и начальниками, парторгом, одиночестве и разобщенности молодых, энергичных, но потерянных людей. Конечно, тема интересная, но ведь полной правды написать не мог, - крамола получилась бы. Возле фраз, которые показались слишком газетными, наставила кавычек и посоветовала усилить конфликт между героем и бригадой рабочих, на что буркнул:
- Посмотрю.
… Сегодня за завтраком спросила:
- Платон, это сколько лет ты не служишь, как выражаешься? Года два или три?
- Да около трех…
- Честно говоря, думала, что посидишь дома, напишешь роман, а потом... - Налила заварку в чашки: - А теперь, когда роман уже есть, надо бы тебе подумать о том, как обеспечить стабильный минимум для семьи, а то уж слишком скудны твои непостоянные заработки нештатником и на выступлениях.
Ничего не ответила моя золотая рыбка и нырнула в свою комнату.

 … Читала детям притчи Льва Толстого* «Три сына» и «Савврская харчевня», на что сын - ни слова, а дочка в конце проворчала:
- Господи, да всё с самого начала было ясно, а Лев так длинно объяснял!
Какова фамильярность в отношении классика? Но я все же вознамерилась втиснуть в их головы: надо, мол, больше думать о людях, надо учиться сочувствовать хотя бы ближним, развивать чувство сострадания:
- Съездили бы в детский дом, отвезли несчастным деткам конфеток.
И услышала:
- А чего ж сама-то не съездишь?
Да-а… Чего ж - сама-то?   

… И всё же Платон отвёз своё «Ожидание настоящего» в Москву, в издательство «Советский писатель». Заходил и в толстый журнал «Новый мир», - есть у него там покровительница, которая пообещала пристроить роман «при случае». Ну, что ж, а вдруг и впрямь - «случай»?
 … И вернули моему писателю роман из Москвы.
- Все понял, паразит, - с раздражением сказал о редакторе.
Читаю заключение: «Какие бы благие цели ни преследовал автор, но он возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество, неспособность жить высокими духовными идеалами. Когда мы оцениваем произведение о современном рабочем классе, то руководствуемся партийными принципами, учитывая достижения и разоблачая недостатки, автор же показывает жизнь завода с позиций, далеких от партийных принципов. Печатать нельзя».
…Отнес «Ожидание…» в местную писательскую организацию, на что редактор Посков сказал:
 - Ну что ж… будем читать.


… Вызывали Платона для беседы с «искусствоведом в штатском»* и тот предложил помогать КГБ, а «мы, в свою очередь, поможем Вам в издании романа». Отказался.
Что будет?
 … Снова ходил в Литобъединение к Поскову… И почему Посков когда-то был мне и Платону симпатичен и упорно рекомендовали его взять на телевидение? И взяли. Потом приходилось мне вытаскивать его слабенькие сценарии, а он заискивающе заглядывал в глаза. Но Платон, когда уходил из издательства, порекомендовал его вместо себя Якушкину, и вот…   
- Как дела с моим романом? – спросил.
- Читаем, читаем…
И подхватился, затряс Платону руку, заглядывая в глаза.
- Да что ж так долго читаете? В план уже пора ставить.
- Да вот… пока не поставили… - заюлил. 
- Ну, тогда придется мне в Госкомиздат жаловаться.
- Жалуйтесь, жалуйтесь Платон Борисович...
И снова заискивающе осклабился.
… И вернул Посков роман… по почте, с припимской: «Вынуждены возвратить...»
Может, «искусствоведы в штатском» посоветовали это сделать? Но сегодня отослал «Ожидание» в «последнюю инстанцию» - в Приокское книжное издательство, которое в Туле. Может, там не станут утверждать, что автор «возвел хулу на нашего современного рабочего, показал его духовное убожество и не способность жить высокими духовными идеалами»? Может быть, не станут слишком усердно «руководствоваться партийными принципами, учитывая достижения и разоблачая недостатки»? А если и там… то куда ж - еще? 

… Журналистов «Рабочего» частенько подкармливают, а перед праздниками в редакцию даже буфеты с продуктами жалуют. Перепало вчера от этого «барского стола» и нам, - зашел Платон в редакцию к знакомому журналисту, а туда как раз и приехал такой буфет накануне «Дня всеобщей солидарности трудящихся первое мая», так что теперь у нас есть два говяжьих языка и кило колбасы! Отмечать этот день не станем, но три дня не будет забот: чем бы накормить семью? Разве не радость для советской женщины-труженицы?
 …Ура! Роман Платона приняли в Туле «для прочтения»! Может, примут и для напечатания?

… Возвращаемся с сыном из Карачева. Дождь, ветер! Глеб с вокзала поехал домой, а я - искать Платону подарок, ведь у него сегодня день рождения. И купила носки, потому что на рубашку денег не хватило. Стою на остановке, жду троллейбус. Рядом – двое пацанов, у каждого - по тюльпану.
- Где достали, молодые люди?
- На базаре, - шмыгнул носом тот, что поменьше: - По двадцать копеек штучка.
Рвануть на базар?.. Считаю: двадцать на три… Хватит, еще и останется. И рванула.
А там они - по рублю тридцать. Походила, поторговалась, но все ж купила три штуки и через порог, с каплями дождя на лице, как в слезах радости – Платону:
- С днем рождения, Платон Борисыч!

 … Вернули из Тулы роман с рецензиями, но на доработку. Значит, есть надежда!
И вот уже неделю сидит Платон и «дорабатывает».
…Топчусь на кухне и вдруг слышу:
- Можешь зайти ко мне?
Домываю посуду, иду.
- Как ты считаешь, что верно у этого… в замечаниях о моём романе?
И смотрит грустно. Думаю о его рабочих Мареине, Кузнецове... Нет, с ними всё в порядке, а вот начальник цеха Варламов, парторг Фролкин… Да, есть в них что-то шаблонное. И советую:
- Сделай-ка парторга Фролкина еще добрее, но всё же пусть прячет это в себе и, может, только в разговорах с твоим героем Фетисовым приоткрывается чуть-чуть. А, может, в своих раздумьях. 
- Тогда многое переделывать придется, - бросает после паузы: – Нет, роман закончен и получился.
И уже завязывает шнурки картонной папки, кладет в стол:
- Конечно, есть в нём длинноты, не очень психологичен, не очень индивидуализирована прямая речь, но так ведь она и в жизни - не очень.
- Да, конечно, не очень, – поддержала, и всё же посоветовала: - А еще сделай-ка ты свой роман первой частью трилогии, которую продолжишь позже. - Ничего не ответил, но я осмелела: - А для этого надо бы тебе поработать на заводе в многотиражке, понаблюдать, как люди приспосабливаются к новым условиям. Время-то какое тревожное…
Нет, не хочет он снова работать в многотиражке.
- Роман закончен, - только и буркнул.
… И опять носил уже «доработанный» редактору Приокского издательства - приехал тот в наш город. Вернулся часа через три, сверкнул очками:
- Понаставил, зараза, замечаний, вычеркиваний! И то не надо, и то нельзя! А ведь Горбачёв* провозгласил гласность, открытость. Нет, всего боится, коммуняка трусливая.
- Платон, но ведь гласность - в Москве, к нам она еще не дотащилась, так что ищи консенсус, как говорит тот же Михаил Сергеевич.
Нет, не утешила. Весь вечер ходил из угла в угол, вздыхал, маялся.
… И всё же позвонил мой отвергнутый журналист в многотиражку Автозавода, надеясь, что главный редактор Брон, который давно его знает, возьмет в