Испанский певец, лирико-драматический тенор.
*«Новый Мир» - один из старейших (издается с 1925 года) ежемесячных толстых литературно-художественных журналов.
*Арсений Гулыга - Профессор, специалист по истории немецкой и русской философии.
*Владимир Дудинцев (1918-1998) - Советский писатель.
*Трофим Лысенко (1898-1976) - Украинский и советский агроном и биолог. Представитель псевдонаучного направления в биологии.
*Гэбист (нар.) - Сотрудники Комитета государственной безопасности CCCP.
*Альберт Швейцер (1875-1965) - Немецкий теолог, философ культуры, гуманист, музыкант и врач.
Глава 22
1985-1992
Побродить бы еще, подышать мартовским весенним воздухом, но... По чуть потрескивающему ледку уже подходим к дому номер семь, - идем к Аристарху Бетову на день рождения. Работает он художником-оформителем в проектном институте, а по выходным пишет картины. Невысокий, незаметный, но есть в нём то, чему верю: поможет, когда позарез будет нужно. И уже поднимаемся по ступенькам меж истёртых, исписанных стен подъезда, входим в квартиру, поздравляем именинника, протягиваем ему в подарок альбом рисунков и акварелей Русского музея, я целую его в щеку. Почти следом приходит наш друг-художник Юрий, громоздит на стул свою картину: весеннее небо, дорога с подтаявшим снегом меж стаек берез, а за ними поле изумрудной озими. Отлично!.. Показывает и письмо с приглашением выставки в Воронеже:
- Ехать ли? - сомневается.
- Да ты что? Конечно, ехать, - Платон, Коля Иванцов.
А потом - сумбурное застолье: Коля с Платоном говорят о «собственной чашке» в семье, - плохо, мол, это или хорошо; Таня, жена Иванцова – всё о детях да о детях; Лёля, жена именинника, угощает и угощает всех, а дочки и мать, улыбаясь, помалкивают.
Но вот уже Аристарх провожает нас по темноватым улочкам к троллейбусу, идет рядом со мной, и я говорю о своей поездке в Индию и Цейлон, о солнце, совсем другом солнце тех стран, а он - о солнце и луне Армении; я - об Индии, о ее запахах, цветах, он – снова об Армении, о том, как попал там в больницу, лежал, никому не нужный, а потом начал рисовать тех, кто был в палате, за это ему понесли еду, фрукты и он стал выздоравливать. А над нами висела огромная луна… солнечная поляна и я щебетала:
- Ах, как же плохо, что в городе мы ее почти не замечаем! Она видна лишь в поле, в лесу, в деревне…
А под ногами похрустывал ледок, пахло весной и ветерок холодил щеки.
Но подползли освещённые окна троллейбуса. Мы с Платоном вошли. Я оглянулась: Аристарх стоял какой-то распахнутый, - и пальто, и глаза, - в темном проёме двери, но резко захлопнулись створки, отрезав его прощальный взмах.
… Приходили Бетовы. Пили мы кофе, говорили и говорили о том, что накопилось, ждало выплеснуться. Лёля добрая, милая женщина, во всём согласная с мужем и, наверное, он для неё - и голова семьи, и творец, которому поклоняется. А для нас он - не только талантливый художник, но и тот, с кем можно поговорить обо всём, зная, что не пойдёт, не донесёт «куда надо», а такое многого стоит.
… Балкон открыт, подувает свежий ветерок, а я сижу и вяжу сыну свитер. И как же мне отрадно наедине с моим долгожданным «величеством» одиночеством!..
Но вдруг - Платон и Аристарх. Оказывается, сегодня у них первый сеанс, - художник хочет написать портрет мужа. Ну что ж, придется моему «величеству» подождать и свитеру – тоже. А «модель» уже - у стола и Аристарх говорит и говорит о рассказах Платона, но вот откладывает кисть, открывает его сборник, ищет в нём нужную страницу:
- Вот, нашел! – И читает: - «Зачем встречаться с беспокойным прошлым? Пусть бы по-прежнему прикрывало твою лысеющую голову от беспощадных лучей жизни легкое облачко тихой грусти по не сбывшемуся». - Перелистывает несколько страниц: - И еще. «Нет, оказывается не поздно задуматься даже тогда, когда пойдет вторая половина дня и крылья мечты, надежды уже опустились, повисли ненужным грузом и просто мешают жить».
Закрывает книгу, снова берет кисть, смотрит на Платона:
- Ты же этими словами открываешь человеку глаза, чтобы задумался о своей жизни, подталкиваешь его к действию!
Вижу, приятно Платону слышать это, а я, чтобы не мешать их диалогу, иду на кухню заваривать кофе.
… Платон пришел домой в половине двенадцатого под хмельком.
- Где так долго?.. – вышла к порогу.
- Да были с Юрой Махониным у Аристарха, «обмывали» событие. Его портрет «Инженер» взяли на областную выставку.
- Ну что ж, портрет отличный. Мог бы Аристарх стать настоящим портретистом, если бы…
- Если бы писал тех, кого хочет. Да и так, как хочет, а то…
- А что «то»?
- Да в нашем Союзе художники всё больше пишут передовиков производства в манере соцреализма, поэтому и…
Перебиваю:
- Но Платон, передовики тоже люди, и если художник…
- И если художник, – перебивает и он: - конъюнктурщик, то из него получится только плохой художник… как и из писателя. Вот я… Написал правду об обкомовцах-пенсиорах, которые хотят себя еще и в книгах увековечить, прочитал Аристарху и Юре, а они сказали: рассказ, мол, очень глубокий, но держать его надо в столе, да подальше, чтобы не попал в руки гэбистов*.
А ведь прав. Прав мой, зажатый идеологией журналист-писатель.
… Шли с художественной выставки, и Аристарх опять говорил и говорил о сборнике Платона: ничего, мол, более лучшего за последние годы не читал и особенно понравился ему рассказ, который - в названии книги: «Серебряные сопки».
…Второй раз Платон позировал Аристарху, а за чаем рассказал:
- Позавчера, кажется… - Поставил чашку на стол: - Ну да, позавчера иду по улице, а навстречу две собаки гонят кошку. Мечется та, ищет куда бы спрятаться и вдруг прыг ко мне на плечо! Почему ко мне? – засмеялся: – Рядом и другие люди шли.
И взглянул на меня, будто я должна ответить.
- Аристарх, - улыбнулась: - если бы я была той кошкой, то именно на твоё плечо и вспрыгнула б.
- Почему? – взглянул удивлённо.
- А потому, что верю тебе до конца… без границ. Верю в то, что не оставишь, когда будет трудно.
Вроде бы смутился, но ничего не ответил, и тогда «перевела стрелку» разговора на другое:
- Золотой ты муж, Аристарх... – И взглянула на своего: – Успеваешь и на службу ходить, и заказные портреты писать, и дачу строить.
Платон вроде бы понял мою игру, а я нарочито продолжила:
- А у нас дачи никогда не будет.
Вроде бы и Аристарх понял о чём я, взглянул на молчащего Платона:
- Почему ж не будет? А Платон Борисыч на что? Разве не построит?
И помолчал, погасил улыбку:
- Вот мне сейчас предлагают еще одну работу. Конечно, не хочется забрасывать живопись, но придется, чтобы домик дачный достроить.
И на это ничего не ответил мой писатель, а я подумала: «К сожалению, у моего мужа голова и руки приспособлены только для карандаша или ручки».
… Сегодня состоялся последний сеанс, - к десяти вечера портрет был готов и «выставлен для всеобщего просмотра». Молодец Аристарх! Но всё же сказала:
- Только вот борода у Платона как-то уж очень… на первом плане.
И улыбнулась, чтобы смягчить замечание:
– Но зато это придает ему некую монументальность.
Ничего не ответил художник... да и Платон лишь улыбнулся».
2002
Встречи с Аристархом, хотя и не частые, случались тогда ещё не один год. Заказывали мы ему портреты дочери, сына, своих родителей, которые писал с фотографий, и поэтому в шутку называли его «наш фамильный художник». Начал он писать и мой портрет, и уже приходил к нам два раза, а потом… В тот день закончил он писать, когда стало темнеть, и разрешил мне его посмотреть:
- Ой, какая я круглолицая! - удивилась: - Да еще этот пестрый платок на плечах… Ну, прямо, Кустодиевская* купчиха!
На что он ответил:
- Но портрет сырой, буду еще работать.
А когда он и Платон ушли, я стала его подправлять… пальчиком, и так увлеклась, что когда Платон вернулся, то и заметил:
- Мазки какие-то странные… Что, он еще чем-то писал?
- Да, нет, - засмущалась: - это я попробовала… пальцем.
Платон только ахнул, а я... Конечно, стыдно было! Стыдно и сейчас, но что было делать? Когда Аристарх пришел и увидел мое «творчество», то ничего не сказал, но в тот день писать не стал, заторопился домой, а потом…
Потом несколько раз предлагал продолжать сеансы, но я не захотела, - то ли не верила, что получится хороший портрет, то ли мешал не погасший стыд? И с тех пор незаконченный портрет мой стоит за письменным столом мужа лицом к стене.
Но висят в комнатах отличные карандашные рисунки моей мамы, отца и тот, что нравится мне больше всех: послевоенные годы*, мне – восемь, маме – за сорок, и мы, заморенные, худые, сидим на кровати и на мне сшитое мамой черное платьице с круглым вырезом и серыми рукавами, - на черные не хватило ткани.
«…Вот уж и впрямь золотые руки у Аристарха! Не только дачку сам почти построил, но и камин в ней выложил. Но покайфовать возле него нам пока не удалось, - как-нибудь зимой посидим, - а вот вчера…
С Юрой Махониным и его женой Валей, сидели на их уютной веранде, Лёля угощала нас салатами с грядок, потом пили мы чай с домашними крендельками, ходили купаться к озерцу, что совсем рядом, а когда вечером в купальниках шли вдоль заборчиков, над которыми тянулись к нам ветви с почти зрелыми яблоками, то Аристарх, взглянув на нас, пошутил:
– Ну прямо три грации!
На что Юра сомнительно хмыкнул, а Платон поспешил смягчить его ухмылку:
- А что? Вполне.
О-отличный был день!
… Муж ходил на заседание избирательной комиссии. А дело в том, что Аристарх предложил институту, где работает, выдвинуть Качанова кандидатом в местные Советы. И собрание проголосовало почти единогласно, а тамошний Райком партии развернул компанию «против» демократа Качанова, признал то собрание не действительным.
Но Аристарх не собирается сдаваться и хочет еще раз собрать институтских коллег.
… Были у Бетовых. За бутылкой водки они рассказывали, как вечерами ходят по подъездам и расклеивают листовки, которые Аристарх тайком отксерокопировал в своем институте: «Черные чернила тем, кто ездит в черных «Волгах!» и за кандидатуру Качанова. Кстати, на собрании в том же институте за него снова проголосовали почти единогласно, так что, хлопотами Аристарха мой муж стал кандидатом в предстоящем голосовании в наш местный Совет.
… Пять суббот Аристарх писал портрет дочки, сегодня закончил и вот мы всей семьёй - перед ним: сидит она в кресле, на поручне - рука с браслетом, пёстрая индийская юбка чуть оголяет колено и смотрит на нас, улыбаясь… Хороша! А, вернее, портрет хорош.
Не к чему придраться, и мы хвалим, а у Аристарха глаза поблёскивают и даже румянец вспыхнул на щеках. Доволен!
Но уже - за столом и Платон с бокалом в руке произносит:
- Моя жена задумала создать литературный триптих: жизнь матери, свою жизнь, а дочка должна завершить его. Первая часть
