Во-первых, то, что автор всячески пытается отмежевать бытийно-историческое мышление от мышления метафизического.
Во-вторых, то, что «изначальное мышление» непременным образом сопряжено непосредственно с самим «вот-тут-бытием», с самим «пра-бытием», с самой «истиной пра-бытия» и с самим «со-бытием» как внове явленным смыслом самой истины. И к тому же оно связано с только что пришедшим в наше сознание инсайтным смыслом истины, без какой-либо оглядки на то предварительное мышление (на этапе [i]рефлексии-1), которое автор связывает с метафизическим «образом мышления». [/i]
Более того, по мысли автора, в этом виде мышления просматриваются «отношения человеческой сущности к бытию». Что означает, скорее всего, то, что человеческая сущность только в том и заключается, чтобы быть на страже уловления и сохранения тех смыслов истин бытия, которые внезапно являются в наше сознание непосредственно из самого пра-бытия как нежданный подарок.
И в-третьих, мы можем увидеть разницу между двумя этими видами мышления в том, что в первом виде («метафизического») мышления человек добивается (через этап [i]рефлексии-1) того, чтобы этот просвет наступил, иначе говоря, мы сами движемся к нему, добиваемся его. В то время как во втором виде мышления, мышления бытийно-исторического, этот просвет «настигает» нас своим нежданным явлением в наше сознание. [/i]
Но ведь мы знаем, любой вид продуктивного мышления никоим образом не может обойтись без достаточно настойчивого и интенсивного предвариттельного размышления над заинтересовавшим нас вопросом. Поэтому нам совсем непонятна предложенная автором в этом тексте разница между двумя этими видами мышления.
Единственно что мы можем здесь предложить и предположить со своей стороны, так это то, что для того чтобы наше мышление могло выйти на «метафизический образ мышления», нам надо на предварительном этапе [i]рефлексии-1 манипулировать в своем уме тем комплексом исходных сущих, который, скажем так, относится к «меркантильно-махинативно-метафизической» тематике, к тематике, исключающей получение такой истины, которая вела бы к разрешению бытийственных проблем. [/i]
В то время как для выхода на бытийно-исторический «образ» мышления, нам надо на том же предварительном этапе [i]рефлексии-1 научиться манипулировать в своем уме таким комплексом исходных сущих, который бы смог вывести нас на саму истину бытия, ту истину, которая разрешала бы исторические, (а не историографические, по Хайдеггеру) бытийственные проблемы, проблемы, связанные, как мы уже установили ранее, с необходимостью (Нуждой) обновления каких-либо структур-регионов социальной действительности, тех структур, обновление которых является необходимым в силу их «изношенности», «устаревания» и т. д. Ведь социум — это такая открытая система, которая, как и всякая другая, не мыслима в своем существовании без обновления тех или иных своих структур.[/i]
И ярким примером второго вида мышления является мышление самого же автора, предложившего бытийно-исторический «способ» мышления. Но в известных нам текстах Хайдеггера нет речи о том, что результат мышления, — будь он метафизическим или бытийно-историческим — зависит только от того, что занимает наше вопрошающее мышление на предварительном этапе мышления, то есть от того состава объктов-сущих, которым мы манипулируем на этом этапе. Вот это так и осталось нам непонятным у Хайдеггера.
А теперь снова обратимся к текстам Хайдеггера.
[i]З). Бытiе и язык[/i]
[i] [/i]
И конечно же, Хайдеггер прав в том, что «язык возникает из бытiя»:
«Язык возникает из бытiя и принадлежит поэтому ему». («К философии (О событии)». Стр. 612).
А как же иначе: если бытiе есть «возможность» (стр. 582-583) (осуществления[i] обновления), то она однажды должна быть проявлена в одной из своих вероятностей. А способом проявления является возникновение смысла в виде просвета бытия истины как просвета само-сокрытия.[/i]
Но для того чтобы «вскрыть» содержание этого просвета, необходимо оформить его в какие-либо общепонимаемые культурные знаки: слова, выражения, символы, метафоры, формулы, таблицы и т. д.
Вот здесь-то уже в глубокой древности и понадобился язык. Поскольку он есть «проявитель» смысла внове явленной истины бытия. Он как лакмусовая бумажка, накладываемая на тот «участок» нашей мысли, который нам надо оформить в культурные знаки и закрепить уже в долговременной памяти нашего сознания.
Ведь как мы это делаем? Мы вспоминаем первоначально явленный нам смысл истины в его целостном виде, и тут же пытаемся подобрать ему адекватные, его выражающие слова, за которыми уже ранее были закреплены в нашем сознании вполне определенные сущие-объекты.
Но, как правило, за один раз нам не удается раскрыть и оформить этот смысл. Вот почему нам приходится много раз возвращаться к ускользающему смыслу, вспоминая его, и каждый раз находить слова для выражения все новых и новых «порций»-фрагментов нашей целостной мысли.
Это мы затронули вопрос необходимости языка при возникновении просвета бытия, смысл которого нам надо оформить в культурные знаки с той целью, чтобы раскрыть его содержание и закрепить.
Но возникает более «древний» вопрос: когда у человека появилась сама способность генерировать эти просветы, иначе говоря, способность генерировать идеи-истины? Скорее всего, она могла возникнуть только на базе достаточно развитой у человека способности логически мыслить.
Ведь, во-первых, только логическое мышление на этапе [i]рефлексии-1 может нас вывести на инкубационный этап бессознательного формирования самого смысла идеи; а во-вторых, только посредством логического мышления на этапе рефлексии-11 — но уже мышления о мышлении — мы можем оформить и раскрыть смысл внове явленной инсайтной идеи. (Кстати сказать, Хайдеггер в статье «Тезис Канта о бытии» называет это мышление о мышлении как «рефлексия рефлексии». (См. «Время и бытие». Изд. 2007 г., стр. 525 )).[/i]
И этот последний этап мы вправе характеризовать как мышление о мышлении. Потому что на этапе [i]рефлексии-11 наше мышление раскрывает то, что уже было помыслено (в окончательном виде) в нашем бессознательном, и в акте инсайта предоставлено в сознание уже в целостном виде. [/i]
Так что только развитое логическое мышление могло подвигнуть нейронные сети нашего мозга на более высокий уровень их функционирования — на спонтанную их самоорганизацию в такой «комплекс», инсайтное проявление которого на уровне сознания [i]вдруг оказывается смыслом идеи-истины. Нам остается только раскрыть его, то есть оформить в культурные, всеми понимаемые знаки.[/i]
[i]И). Бытiе как единственнейшее.[/i]
Во всех своих текстах автор подчеркивает единственность, а значит, оригинальность бытiя, не объясняя причины возникновения данного неповторимого феномена. Вот что он пишет, положим, в следующем тексте в «К философии (О событии)». (Стр. 107):
«Разумеется, сутствие самого бытiя и вместе с тем бытiе в его единственнейшей единственности нельзя произвольно и непосредственно познавать, как сущее, а оно открывается лишь в мгновенности прыжка-вперед (in der Augenblicklichkeit des Vorsprungs) в событие».
Спрашивается, в чем причина столь категорично заявленной единственности-оригинальности того, что исходит от бытiя в его «сутствии»? Конечно же, причиной является то, что истина бытия, «проявляющая» само бытiе, всегда неповторима. А неповторима она только потому, что ее происхождение определяется спонтанной самоорганизацией нейронной материи нашего мозга, которая (в нашем бессознательном) генерирует такой оригинальный «ансамбль» нейронов, проявление которого (после акта инсайта) на уровне сознания [i]вдруг оказывается смыслом-содержанием внове явленной истины.[/i]
И эта спонтанность подчеркивается автором актом «мгновенности прыжка-вперед ... в событие». Мгновенность и спонтанность являются главными характеристиками истины бытия как возникновения [i]Новизны в ее естественных условиях. Конечно, мы можем (на экспериментальной установке) искусственно воспроизвести спонтанное возникновение ячеек Бенара или «химических часов», но в естественных бытийственных условиях какого-либо повторения в принципе быть не может, за исключением редчайших случаев: возникновение [u]идеи неэвклидовой геометрии[/u] (Лобачевский, Больяи, Гаусс) и возникновение [u]идеи естественного отбора [/u](Дарвин, Уоллес). (Правда, мы до тонкостей не знаем, при каких условиях этим авторам приходили в голову одни и те же идеи).[/i]
Кстати заметим: если с лингвистической точки зрения «все вещи мира созданы для того, чтобы быть названными»[sup]16[/sup], то с точки зрения онтологической все вещи созданы только для того, чтобы исполнять свою функцию, заключающуюся в том, чтобы своим непосредственным участием способствовать [i]обновлению той или иной сферы действительности. А многократное обновление одной и той же системы функционирования просто немыслимо — отсюда единственность бытiя. Это обновление возможно только на другом уровне и посредством другого внове полученного подручного средства. Так обновление системы распространения знания посредством написания текста на доске кусочком мела сменилось на тактильное прикосновение к экрану, расположенному перед аудиторией учеников.[/i]
Они, эти вещи, и были названы только для того, чтобы можно было различать их функциональное назначение от назначения других вещей. Названия вторичны к их созданию в своей назначенности.
[i]Как видим, оригинальность и единственность сущего может быть обеспечена его происхождением из развернутой внове явленной истины бытия. Потому что эта оригинальность есть результат спонтанной самоорганизации нейронов нашего мозга. А эта спонтанность и то, что она приносит вместе с собой, никогда не
