Рыбачий

      Месяц не силенъ, какъ Солнце,
       Пукъ лучей имеетъ бледныхъ,
       Серебра – всего пригоршню.
       В синей мгле встаютъ ступени,
       К нам родные сходятъ тени,
       Позабытый, милый край…
       Месяцъ шепчетъ:
              «Вспоминай!»[/i]

Чуть ниже, как, видимо, полагается – дата «Рига, 9/XII/1923».
Еще ниже – имя переводчика, – «пер. Айвар Круминьш».
       Внизу страницы имелась еще одна заметка, подписанная тем же автором.

       «Изъ Аллахабада (Сев. Индiя) сообщаютъ, что англiйскiй авiаторъ, производившiй воздушную разведку въ районе северо-восточной границе Индiи подвергся нападенiю орла и былъ вынужден снизиться.
       Исторiя авiацiи знаетъ несколько случаевъ нападенiя орловъ на аэропланы. Первымъ подвергшимся аттаке со стороны царей воздуха был знаменитый Ведринъ, при полете надъ Пиринеями, еще задолго до войны. Несколько летъ спустя надъ этими же горами гигантскiй орелъ аттаковалъ другого известнаго летчика Жильберта. Дерзкая птица неотступно кружилась надъ авiатором, стараясь вцепиться авiатору в лицо. Последний былъ вынужденъ сделать несколько выстрелов изъ револьвера, которые прогнали воздушнаго противника.»

На следующей странице прочитал новые откровения.

Пуанкаре воркуетъ с Гешемъ
       И Витосъ кубаремъ слетелъ –
       Вотъ злобы дня… Да, ну ихъ къ лешимъ!
       Нетъ дела мне до этихъ делъ.
       Я в эти дни оставилъ книги
       И, чуждъ газетъ и телеграммъ,
       Брожу, фланируя по Риге,
       Как нетрудящiйся Адамъ...!
       Как хорошо, что я не в Вене,
       Что предо мною не Мадридъ…
       Какую массу впечатленiй
       Мне Рига каждый день даритъ.
       Какая цепь переживанiй
       Готова мне – и тамъ, и тутъ
       И сколь же счастливы рижане,
       Что в Риге, чортъ возьми, живутъ!..
***

Красотъ не мало въ Риге старой,
Есть въ ней театры, есть кино,
Есть лососина и вино
И есть роскошные базары,
Где рыбный рядъ, и рядъ мясной
Расположились надъ Двиной,
Где все такъ пышно, такъ богато
И где, будь вольный человекъ,
Я задержался-бы на векъ.
***

Я пробовал рассуждать. Стихи написаны – это факт. Стихи даже подписаны – это тоже факт. Но! Бабушка раньше мне говорила, что в газетах часто авторы подписываются фальшиво… ммм, псевдоименем. Но, если это псевдо…, тогда почему взяли настоящие имя и фамилию? А если это настоящий, тот Айвар, тогда все запутывается еще сложнее. Судя по рассказу Сомса, Айвар обещал вернуться, но его никто не узнает. Как же «не узнает», если можно поехать в Ригу, найти редакцию, и все раскроется. Сомс его узнает. Или нет?! Что-то тут было от чертовщинки.

Так ничего и не придумав, решил показать газету Сомсу. Помню, это был солнечный день, Сомс нацепил очки и стал изучать газету. Он просмотрел ее от корки до корки, все, что осталось от любителя табака. Особенно внимательно была прочитана последняя страница с адресами и фамилиями издательства. На удивление, Сомс не сказал ни слова до самого вечера. Потом попросил бабушку заварить чай покрепче. На столе появились горячая отварная картошка, жареная салака и кружка странного бабушкиного чая с красивым названием «витамины». Сомс хотел казаться спокойным, даже улыбнулся бабушке, когда она посмотрела на него как-то странно, как будто чего-то ожидая. Я знал, что деда нельзя было торопить. Бабушка любила в таких случаях говорить: «Как не вытаскивай морковку из грядки, она быстрее не вырастет!» Мудрая женщина…

Прошло несколько дней, и Сомс пришел к нам в ангар, где мы с Олафом готовили лодку к новому сезону. Еще раньше дед осмотрел и обмерил всю изящную конструкцию. Вместе с ним была установлена мачта, проверена работа такелажа. Парусным хозяйством Сомс остался доволен. Ему очень понравилось, примененное на этой лодке, но довольно редкое для тех лет устройство гермоотсеков форпика и ахтерпика, кормового отсека. Эти два поплавка не давали возможности погружения лодки под воду. К нам под крышу заглянул Юрген. Старый лодочный мастер вспомнил, что у Айвара что-то не получалось с форштевнем, он не видел готовую конструкцию носовой части яхты. Но, видно, проблема все же была решена удачно. Потом два старика долго еще о чем-то разговаривали. Стало темнеть, Сомс отпустил нас по домам, а сам остался в ангаре с Юргеном.

29 ноября 1930 года
Первый снег выпал в октябре, в ночь на десятое. Дружный снегопад укрыл весь берег уже к утру. Все вокруг преобразилось, потеряло формы, которые превратились в цвет, когда показалось солнце и заискрилось кругом тонкими огнями и ярко засияло по сторонам: дюны, сосны, крыши домов, укрытые на берегу лодки, все то родное, что теперь вдруг стало сказочным. Но вечерняя заря разыгралась ярким, нешуточно алым пожаром, окрасив верхушки сосен розовым. На закатной стороне еще долго тихо полыхало красным, отражаясь в темном, почти черном бархате моря, но теряло силы, и пропало, когда сверху навалилось темное небо. Ночью насыпало так много снега, что под утро, когда дома стали пробуждаться, хозяева с трудом открывали двери и лопатами пробивали дорогу к сараям и курятникам. Море остановилось, замерло темно-серой ровной поверхностью от края до края и до самого горизонта. В воскресенье, вернувшись со службы, старики курили, собравшись возле лодок и обсуждали яркое вечернее зрелище. Потолковав и накурившись вдоволь, тихо разошлись по домам – оттуда раздавались тихие звуки, глухо взлаивала собака, отвечая соседскому кобелю, из печных труб тянулись, прижимаясь к земле, дымы, пахло курятником и испеченным хлебом. Море было еще не готово. Через три дня с юго-запада потянулся теплый ветер, и белая сказка на берегу потеряла лицо. Белый снег стал проседать, сосны сбросили свои тяжелые наряды и лесу вновь вернулся его голос. Синицы спешили накормиться, зная наперед недолгий век оттепели, голодная куница задавила неосторожную белку в густой кроне сосны на моей наблюдательной дюне. И только черный ворон никуда не спешил, летал большими кругами над лесом и оглашал округу грустной своей песней…


Мороз опустился в ночь на тридцать первое октября.
А шестого ноября Сомс отправился в Ригу. Он сослался на какие-то срочные дела, на то, что ему может не хватить времени, и, вообще, сейчас делать в море нечего, разве что снег на берегу убирать. У меня тоже было много дел – учитель в школе решил подтянуть меня к экзаменам в гимназию. Ему нравились мои успехи, жил бобылем в школьном флигеле, но за учебу денег он не брал. «Из сознательности», – как он однажды выразился в присутствии бабушки. Бабушке эта сознательность понравилась, и она обещала приготовить учителю подарок. Школа, уроки английского у Теодора Озолса, все это отнимало массу времени. В ту зиму я приезжал домой только в субботу и воскресенье, иногда заезжая на неделе на санях вместе со стариком Лаймоном. Тоже был удивительный человек с бесконечными историями, от которых никогда не хотелось спать или смотреть по сторонам. Отъезд Сомса меня немного тревожил. Скорее всего, он захотел поставить точку в том старом деле. Но мне горько было думать, что ничего у него не получится, а дед, как человек обязательный, станет как всегда переживать. Старик Лаймон как-то раз спросил о Сомсе. Они же одногодки, прожили на берегу всю жизнь рядом, секретов не было. Правда, зимой, по обыкновению, не так как летом, в поселке общение немного замораживается. И тут, вообрази себе, Лаймон начинает меня пытать насчет поездок Сомса в Ригу. Мне пришлось рассказать историю Айвара. О нем поселковые немного знали, но без подробностей. Я не захотел говорить о том, о чем сам еще не знал, и перевел разговор. И тема была подходящая, о чем любил говорить старик во время поездок от Рыбачьего до Солнечного. Зимняя дорога как-то располагает к таким разговорам. Мороз отпустил и говорить было легко. Я спросил о мифах.

– Эка ты хватил, Петер! Мифы объяснить, – от волнения Лаймон хотел даже остановить свою очень древнюю, слепую на один глаз лошадку, но передумал, и сказал привычно: «Пошла, пошла, нечего…» – лошадь обернулась, не сбивая шаг, поглядела на коновода зрячим глазом, и останавливаться не стала. – Это же сколько поколений, сколько веков пройдет, а миф становится только краше. Как молодой Гунар Сомс. Красавец был, а брать себе нашу, местную не захотел. Поехал в другие земли. Надо сказать, ненапрасно съездил. Сказка часто из небылиц исходит, как лесное видение в темную ночь. Такого, бывало, насмотришься, так мурашки на спине до утра тревожно себя ведут, видел я… И быстро это проходит, глядишь, уже и не вспомнить, что там мнилось. Только во сне иной раз придет, промелькнет. От всего этого тревога возвращается – вдруг все это взаправду было?.. а потом подумаешь, и только рукой махнуть остается. А мифы… мифы, они от нас, от сердца, о тех, кто жил так далеко до нашего рождения, но память оставил такую, что только одно это заставляет уважать их и, чего греха таить, вдругорядь поклониться до земли за жизнь их не зря прожитую. А хорошие они были или не были вовсе, это уже не нам судить. Ценить – надо. Не вправе мы судить историю, до которой наши руки не доходили. А цена наша в нас и останется. Толки одни остаются. Словно сор под порогом. Вот в них разобраться только миф поможет. Как о нашей тут жизни когда-то вспомнят. Скажут: «Чудаки! Чего им лучшего не хотелось? Чего пропадали на этом море?» И невдомек им, что здесь корни наши уже срослись с травными. Память предков с нашей перемешалась. Мы не песок, который убегает от ветра в уютные места. Мы – это мы… Вот люди толкуют, что мастер ты, Петер, погоду угадывать. Никого в поселке еще такого не было, не помню таковских, – старик так ловко перевел разговор, что я не успел подготовиться с ответом.
– Ты же сам говорил, что памятью нужно уметь пользоваться.
Лаймон медленно повернулся в мою сторону, и посмотрел в глаза.
– Как ты похож на деда, Петр… Береги это.

Сомс вернулся в конце ноября. Осунувшийся, с болезненным видом, совершенно разбитый. Бабушка стояла возле печи и смотрела на него словно в ожидании чего-то; но дед, ничего не говоря, только прикоснулся рукой к ее плечу, посмотрел ей в глаза, и отправился на свою половину. Здесь я вновь оказался свидетелем чего-то странного – Сомс приехал без предупреждения, во всяком случае, я ничего об этом не ведал, а бабушка, словно зная наперед, уже в буднее утро протопила баню. Я решил отправился к Олафу. Его дед давно договорился с нами, что между собой по возможности мы станем общаться по-английски. Вначале это было трудно, мы старались говорить простыми, короткими фразами. Старый Озолс вручил мне книжку – разговорник, чтобы я мог заниматься языком дома. Стало намного легче тогда, когда я попробовал обращаться на чужом языке к слушателю. Бабушка в этом смысле прекрасно подходила. Сначала немного удивлялась, когда я спрашивал у нее, что будет на завтрак, и тут же, не заглядывая в книгу, отвечал сам себе на английском языке. Мне тогда почему-то казалось, что она понимала меня, но терпеливо ждала, когда я сам правильно построю фразу. Когда я вернулся от Олафа, солнце давно уже скрылось за дальним берегом, и на смену ему, на еще не потемневшем небе востока показалась бледная луна. После хорошей бани дед вернул свое лицо и ясный взгляд, но все еще оставался