Но Земля – это падший мир, где повреждено всё, и всё тянет во зло. Пока ты не склонился ко греху – ты стоишь в числе победителей… И вот потом случилось непредвиденное. Сошедшие на Землю архангелы не устояли перед безумной красотой дочерей Евы рода Каина. Ныне у нас в «Снадобьях» про тех бывших «Стражей» господа говорят: «Да они же променяли Небо на земных любовниц!» И вот, как итог, все эти архангелы добровольно склонились перед падшим херувимом Денницей, что и есть древний змий. Вот так и начался на Земле «Золотой век демонов». Когда Адам и Ева согрешили, то их одежды, сотканные из белого света, исчезли, и они прикрыли свои срамные места фиговыми листами. Но когда и у тех двухсот согрешивших ангелов также исчезли их сияющие одежды, то им ничего не мешало ходить среди таких слабых людишек, почитающих их богами, – голыми…»
Иные из мыслителей полагают, что легенда об Аполлоне и Дафни – это всего лишь аллегория. Образ нимфы Дафни является олицетворением всей прекрасной природы Земли… Вначале, как говорится у пророка Еноха, те двести падших архангелов родили от земных жен полубогов-исполинов. Тогда те древние боги, своею ангельской силою, сотворили множество видов злобных химер и разных вредоносных растений. Как говорят наши учёные господа, именно так самозваный бог Аполлон и все другие древние самозваные боги надругались над Дафни, являющейся олицетворением всей земной чистоты и красоты. И вот потом, чтобы смыть с Земли всю эту скверну, Бог наслал на неё Вселенский потоп.
А вот какие же самые великие ценности допотопного мира Господь Бог спас на Ковчеге Ноя? А это были неповреждённые ещё падшими ангелами звери. И ещё учёные господа тогда у нас в «Снадобьях» вопрошали: «Да разве могло всем тем зверям, что взошли на Ковчег, и сена, и овса на пять месяцев плаванья хватить? Да почему на нём хищные звери всех прочих зверей не поели?» А библиисты на это сказали им: «Ведь если на Ковчег всех зверей собрал Сам Бог, то Ему было не трудно питать их умножением сена, овса, а лучших в роде своём людей – умножением хлебов и фруктов. Питал же Он сорок лет евреев в пустыне одной только «манною небесной», которая всё время меняла вкус! А вот нравы звериные у животных Господь мог на время Потопа и усмирить. Ведь у Него в Раю все звери пребывают в блаженном состоянии, и никто никого там не ест.
Да и само спасение многих зверей на Ковчеге Ноя – это и есть первый исход сей легенды, что есть спасение Дафни в дереве, а именно – в Ковчеге, созданном из дерева. Сам же Ной молился на Ковчеге своём: «Господи, избави нас от демонских кровей».
И тогда у нас в «Снадобьях» господа «олимпийцы» господ учёных и господ библиистов ставят на место, почти им кричат: «Но если история об Аполлоне и Дафни – это только аллегория, и своего злодеяния самозваный бог Аполлон не совершал, то почему тогда все приходящие в «Долину родников» рощи Дафни ощущают под ногами дрожь земли? Почему там в заводях-зеркалах – в глазах божества Дафни – порою все отражения небес и дерев вдруг исчезают? И почему чистые родники, кои суть слёзы Дафни, там иногда превращаются в кровь?! И почему только в Антиохии – и нигде по всей ойкумене более – каждую сотню лет случается конец света?!» Хотя кто его видел, этот конец света?!
– Спасибо, господин Ставрос. Всего этого, для общего понимания, нашим гостям будет достаточно… – вновь поднявшись, сказал господин Никандрос и продолжил говорить сам: – Все путешественники, побывавшие в наших краях, говорят, что Антиохия – это лучшее место на всей Земле. Но Антиохия – это не только великие блага, но и самые великие бедствия. Для всех антиохийцев и равно для всех путешественников каждый день, проведённый здесь, может стать роковым.
В 527 году, когда Досифей был рождён, он сразу был окрещён родителями в Великой Константиновской церкви. Прошло несколько дней, и вдруг та церковь вся загорелась от подземного огня и рухнула. «Тогда всю Антиохию вновь настиг гнев Божий… или уж гнев богов… Все у нас об этом говорят, кому как удобно…»
До того страшного дня все поколения нашей семьи жили на улице Апамее, в большом и очень красивом доме отца моего и деда Досифея – Архилоха.
В тот день отец Досифея, брат мой Колосий отправился с тремя конными повозками со многими людьми на них на реку Оронт, где мы строили новое поливальное колесо-норию. С воем труб первой дневной стражи (в 6-00) наши люди миновали Восточные врата Антиохии и поехали посреди полей. И вот тогда случилось то, что, так или иначе, но связано с преступлением Аполлона!
Вначале люди наши услышали громкий ревущий звук, за которым последовал столь тяжкий удар снизу, от которого поднялись в воздух и лежавшие у дороги камни, и наши повозки вместе с конями и людьми. Солнце тотчас померкло, и всё вокруг сокрыл пыльный туман. При падении многие люди наши получили травмы, и одна только лошадь из шести смогла встать.
Вся Антиохия была долго покрыта облаком пыли, а когда она опустилась, то вместо великого города, бывшего рядом всего минуту назад, уже были повсюду одни дымящиеся развалины. Когда Колосий со слугами пробирался через те руины, всюду из-под них звучали крики людей. И вскоре уже прямо из воздуха стали бить стрелами молнии. Они опаляли всех тех людей, что были ещё живы, и зажигали среди завалов всё, что только могло гореть. И наши люди видели сами, как бы в страшном сне, как посреди развалин разверзалась и, проглотив по нескольку домов, схлопывалась земля, и как из тех бездн, как бы из пастей драконов, вырывались гулкие струи голубого пламени… И уже скоро все эти воздушные и подземные огни превратили всю Антиохию в сплошное пожарище.
В тот год великий наш город трясло два дня. Гора Кораз сошла с места и сбросила с вершины своей прямо на город многие катящиеся великие камни. И во всех горах окрестных тогда обвалы тоже были. Многие прежние чистые родники, бившие в роще Дафни, тогда иссякли, а другие, ставшие будто кровь, возникли там, где их никогда не было.
«После первого, самого страшного удара во всей Антиохии не осталось целых домов кроме тех, что стояли прямо под горою Кораз. Но и они сначала были разбиты катящимися камнями, а потом запылали от огня, поднявшегося от их фундаментов. Одна только Великая церковь Антиохии посреди всего этого буйства простояла непоколебимо ещё два дня, но и она потом из-за подземного огня обрушилась, вся объятая пламенем. Всего в Антиохии в те дни погибло двести пятьдесят тысяч человек… На третий же день после начала бедствия на небе, над северной частью города, появился среди багровых облаков честной крест, и все выжившие в течение часа оставались недвижными. Все они плакали и молились, проклиная свои грехи и всю свою прежнюю распутную жизнь…»
Атриум в доме Архилоха имел семь дубовых колонн в каждом из двух рядов. После первого же подземного удара все они наклонились друг на друга и удержали на себе многие обломки от второго этажа. И так как в атриум сходятся все двери первого этажа, то там, у имплювия, куда проникал и сверху свет, собирались все, кто как-то выжил. Когда же прибыл Колосий с нашими людьми, то они разобрали путь в атриум и помогли всем бывшим там вылезти наружу. Моя жена сама вынесла двух наших дочек. Старшего сына Татиона удалось найти мне, и я вынес его. А вот двух младших сыновей, бывших на попечении нянек, внизу нигде не было. Одна из служанок вынесла тогда и младенца Досифея. Жены же Колосия Анастасии и всех других детей его среди поднятых из атриума не оказалось. Тогда он сам, с несколькими слугами, спустился вниз. И тогда случился второй столь сильный удар снизу, что дом наш обрушился окончательно…
На месте нынешнего предместья Дафни была ранее северная часть рощи Дафни, где росли самого великого роста и необъятные в обхвате платаны. Но тот самый первый подземный удар был здесь так силён, что все они были тотчас же вырваны вместе с корнями, подлетели в воздух и, потом упав друга на друга, сделали места эти непроходимыми. И на самом краю того великого лесоповала остался стоять только один-единственный самый крепкий платан, имеющий три ствола…
Мой отец, Архилох, тогда погиб. По старшинству главою нашей семьи стал я. Тогда на моём попечении было много раненых, которые не могли идти. Все мы, кто тогда выжил, сидели вот тут у платана вечером и смотрели на самое обычное пламя костра, которою нас питало силою и надеждой. Я и сам оглушён был тогда и, говорят, сказал почти по-библейски: «Давайте построим здесь кущу». Слуги это поняли как приказ и сложили здесь из ветвей, с опорою на платан, имеющий три ствола, большой шалаш. Когда я болел, они сами начали строить тут из стволов поверженных платанов первые дома. Понемногу быт наш наладился, и мы решили остаться тут жить. Из-за страха вновь оказаться под развалинами в большом каменном городе рядом с нами свои усадьбы устроили и много других господ.
У нас в Восточной Римской Империи попечителями сирот могут быть только их родственники мужеского пола. Вот потому, как ближайший родственник Досифея, я и взял его под опеку свою. Моя младшая сестра Коломира из-за полученных ею в том году травм так и не вышла замуж. Много раз она меня просила препоручить ей Досифея на воспитание. Зная, что при женском воспитании из мальчиков вырастают женоподобные существа – я ей всякий раз отказывал… Однако же позже, когда старейшины рода Фоки предложили мне взять опеку над двумя девочками нашего рода, то вот их я Коломире препоручил.
Мне, конечно же, хотелось, чтобы мой любимый племянник Досифей офицером стал. Однако я видел, что он мягок, как лён, и потому не может быть воином. Оттого я оставил всякое принуждение и предложил ему самому избрать свой жизненный путь.
Ну, а сейчас я попрошу мою двоюродную сестру Гелину рассказать и нам, и отцам киновии Аввы Сериды всё, что она пожелает.
И тогда слева от меня поднялась высокая, красивая и уже немолодая женщина в тёмном, и довольно звонко произнесла:
– У нас в Сирии бытует поговорка: «Иметь двух дочерей – это бедствие!» Так говорят из-за объёма тех средств, что необходимо собрать родителям им на приданое… А вот когда мы с мужем Теодором жили в Пальмире, у нас родилось три дочери. Потом мой муж умер. Наши земли там были настолько бедны, что дохода от них едва хватало на жизнь. Тогда я послала свиток с просьбой о помощи в Совет старейшин рода Фоки, в родную Антиохию.
[justify] И вот господин Никандрос, вместе с которым мы жили в доме Архилоха и в детстве были даже дружны, прислал ко мне своего слугу. В том свитке, что тот передал мне и который я храню до сих пор, говорится: «Сестра моя, милая