Пока, скоро вернусь!
Пустыня застыла, нарисованная ленивой рукой, непохожая на саму себя. Светофильтр бронированного стекла не пропускал отражение полуденного солнца, способное сжечь сетчатку. Раньше это называли снежной болезнью, но где теперь этот снег, а тот, что выпадает, слишком серый и быстро исчезает. Пустыня удивительна, каждый раз разная, играющая цветами, манящая и отталкивающая. Когда-то желтый песок смешался с полимерной крошкой и стал, не то черным, не то буро-коричневым. Она была неоднородна, как плохо замешанное тесто, перемежаясь черными, коричневыми и желтыми полосами с вкраплениями мелкой фракции стекла и разноцветной полимерной крошки. Пустыня будто бы шевелилась в неподвижном мареве полуденного зноя, потом резко замирала, закончив причудливую картину из песка. Так раньше рисовали на концертах в интернате, пока все художники не утилизировались.
Он помнил эти рисунки, теперь вспомнил. Память восстановилась внезапно два года назад, словно кто-то снял блок и разрешил ему помнить. Возможно, что так и было, ему не хотелось долго об этом думать, как и задавать себе вопросы. За долгие годы службы он научился терпеть головокружение и удушье, неизменно приходившие вскоре за неположенными мыслями. Нельзя было ни в чем сомневаться, нельзя было слишком долго анализировать или искать несоответствия. Он так и не понял, как это работало, как его примитивный имплант мог контролировать мысли. Думать об этом тоже не стоило, поэтому он научился не думать, а выполнять работу и следовать долгу, получая в награду легкую эйфорию. Многие из отдела подсаживались на эту приманку, подыхая на работе со счастливой улыбкой и одурманенным мозгом. Не самая плохая смерть, не самая хорошая жизнь. Он в прошлом году перешел грань критической границы возраста, и теперь ему приходилось доплачивать за каждый день сверх положенной нормы, даже вернули налог за дыхание, хотя по должности нулевая ставка входила в соцпакет.
Всю жизнь он мечтал увидеть смерч, им начинали пугать почти с рождения. В интернате каждый день в детские головы закладывали ужасы глобального потепления, что климатический кризис едва не уничтожил цивилизацию, как умирала планета, как внезапно возникали смерчи и торнадо, разрушавшие города до основания. Вкладывали усиленно, пока не начинало вылезать обратно в виде психозов и навязчивых идей. Психологи в интернате называли эти патологии «чувствованием проблемы». Странный уродский термин, который откопали на самом дне затхлого погреба. Потом к климатическому кризису добавляли ужасы ядерной войны, которая была недавно и давно, не здесь, но на всей планете, и так далее. Все знали, что война была, но следов войны никто никогда не видел.
Уже став взрослым и получив должность инспектора первого уровня, он осторожно общался с коллегами из других городов, не находя ничего, кроме общеизвестных фактов, которые не требовали подтверждения. Искать в сети, даже имея допуск к секретным ресурсам, он не стал, без предупреждения понимая, что за это его ждет досрочная утилизация. Смерть не страшила его, она неизбежна, просто было интересно жить. А еще он ждал смерч и торнадо, каждый день, уходя на крышу, проводя положенный час отдыха на смотровой площадке. Другие инспектора обычно спали или уходили в комнаты реабилитации. Давно он не ходил туда, накопилось более десяти строгих предупреждений, после чего штраф и комиссия. Пусть так, на счету и так слишком много мегаватт, так пусть он потратит их на право жить так, как хочет сам.
Несмотря на все угрозы и ужасы глобального потепления, смерч к ним так и не пришел. Кто-то из инспекторов раскопал, что география торнадо не изменилась со времен докарбоновой эры. Поэтому, стоя у стекла защитного купола, он рисовал в уме свой смерч. Как вдруг вздрогнет пустыня, как тонкая струйка песка взмывает в небо, набирая силу, раскручиваясь в бешеную воронку, подымая все больше и больше песка, набирая силу и массу, чтобы с яростью рассерженного божества обрушиться на проклятый город и сносить башню за башней, пока не останется голая бетонная площадка, целое бетонное озеро, застывшее в безвременье, с замершими осколками зданий, будто бы замерзшие айсберги. Конечно же, он знал, что смерч рождается в небе, раскручиваясь и спускаясь на землю, но в его фантазии земля рождала стихию, рождала гибель цивилизации, мстя за издевательства и унижения, мстя за гордыню человечества.
И это красиво, почти так же, как на картине художницы, рисовавшей разноцветным песком под музыку Вагнера. Она рисовала смерч всегда с земли, пускай это было и неправильно. Он не помнил ее лица, только счастливую улыбку и тонкие белые руки, искусно повелевавшие пустыней. Если бы он доверился кому-нибудь, рассказал об этом, его отправили бы на лечение, на недолгую и счастливую жизнь под покрывалом экзогенных синтетических наркотиков. Такой метод лечения считался наиболее гуманным.
Он усмехнулся, став слегка задыхаться от шутливой мысли, как здорово было бы все это разрушить, стереть весь город до первичной глины. Имплант отработал четко, остановив дыхательную функцию. Это и больно, и немного приятно, если уметь, то можно довести себя до оргазма. Он баловался этим в училище, доводя себя до сладострастного обморока в комнате реабилитации. Главное было очнуться до прихода случайных свидетелей, доносительство считалось добродетелью.
Воротник синего костюма больно уколол в шею высоковольтным разрядом. Он слишком долго не реагировал на входящие сообщения, основной наушник спецсвязи лежал в футляре в кабинете. Он провел холодными пальцами по левому рукаву. Ткань медленно вырисовывала запрос. Костюм пора поменять, слишком долго думал контроллер, а тканевый экран имел мертвые зоны, скрывавшие большую часть сообщения. Он привык пользоваться голосовым роботом, но не на крыше. Здесь он хотел быть свободен ото всех. Пока экран соображал, он растер ледяные ладони, в любую погоду у него были холодные руки и ноги, и жара не особо донимала, он даже не потел, чем пугал женщин. Хорошо, что он не сделал ошибки и не женился ни на однй из них, тем более не оставил след в виде бестолкового потомства. Все это должно в конце концов закончится, и он решил, что начнет с себя.
Экран отобразил нечеткий текст: «Джут Гай, срочно … отдел …изации…». Можно особо и не вдумываться, пора было идти. Он посмотрел в последний раз на пустыню, картина снова поменялась, став притягательно-пугающей. Об одном он жалел, что так и не научился рисовать, а то бы срисовывал эти бесподобные образы мертвой земли. Мертвой для людей, которые пока не знают, что давно сами мертвы.
Подходя к лифту, он оглядел панораму. Вокруг высились другие башни, чуть ниже, как бы принимая власть и статус главной башни. В его голове они уже были мертвы, все, кто находился внутри.
Скоростной лифт вдавил в пол, в глазах потемнело, тонкий браслет противно запищал. В логе появится очередная запись, что у него прединфарктное состояние, и он должен срочно отправиться на осмотр в медстанцию. Джут Гай смотрел выдержки из хроники карбоновой эры, которые повторялись из года в год, сколько он себя помнил, перемежаясь с сюжетами о новых достижениях науки и медицины. Достижений и свершений стало слишком много, поэтому большинство воспринимало их как белый шум, информационный наполнитель. Вот уже много десятков лет на медстанции не было врачей, остался один оператор, следивший за анализаторами и менявший кассеты и тубы с расходкой. Обсуждать с живым человеком свое здоровье глупо и опасно, ведь врач такой же человек, как и ты, такой же ленивый, с кучей комплексов, неудовлетворенный. С роботом проще и спокойнее, но Джут Гай не спешил на прием, точно зная, что его захотят засунуть в камеру на реабилитацию, а оттуда один путь — на болото. Он пережил всех руководителей, получив желанное для многих, став Джут Гаем. Как его звали раньше, он помнил, как помнила база данных, но никто из его окружения не мог знать этого.
Джут Гай вслепую вышел из лифта. Секретный этаж находился ниже всех, даже ниже технических этажей. Лифт считывал метку, вшитую под кожу почти у самого локтевого сгиба. Для гражданских остался экран терминала, для набора кода помещения, и лифт поднимал или опускал на нужный этаж. Маленькая уловка, создающая иллюзию выбора. На самом деле лифт всегда отвозил туда, куда было положено согласно решению локального алгоритма, малой нейросети, управляющей зданием и логистикой его жителей и работников. Редко находились те, кто намеренно вводил неверный код, желая попасть в неположенное место. Лифт все равно отвозил туда, куда нужно, а «непослушный» получал уведомление об ошибке и советы, как стать внимательнее. Все намеренные и непредумышленные ошибки собирались в массив, который обрабатывала секретная нейросеть, жившая на последнем этаже. Ошибку мог совершить каждый, за это не наказывали, ставился атрибут «ненадежности» и высчитывалась вероятность экстремистских действий. По умолчанию все имели вероятность не более десяти процентов.
Джут Гай поймал отражение в хромированных панелях раздвижной двери первичного бокса. Если бы не форма и погоны, он бы мог легко слиться с толпой, настолько безликим он стал. Пока его сканировали перед входом в бокс, длилось сканирование больше пяти минут, достаточное время, чтобы распознать волнение, вычислить диверсанта, он следил за глазами. Они не выражали ничего, больше походившие на кукольные, электромеханическая игрушка из карбоновой эры. Какие бы ни были сложные алгоритмы, как бы ни силен был искусственный интеллект, перед искусственным и слишком слабым человеческим мозгом всегда представала биомеханическая кукла. ИИ можно обмануть, он проверил это на себе, получив рейтинг надежности почти сто процентов, снизив вероятность экстремизма ниже трех процентов. И это сильно тревожило его, Джут Гай не верил системе. Он искал, но пока тщетно, следы игры, уловки или намека на то, что искусственный мозг играет с ним. Человек создал слишком умную и хитрую машину, нельзя было доверять ни одной цифре, ни одному атрибуту. Система вела какую-то свою игру, не он один это замечал, ему приходили отчеты из других башен об этом. Но можно было ли им доверять? Не создала ли их система сама, решив подыграть, вывести его на чистую воду?
[justify]Двери бесшумно открылись, он вошел. Яркий свет ударил прямо в глаза, ослепляя на несколько секунд. Его проверяли, считывали реакцию и психическое состояние. Слишком тесная комната, слишком низкий потолок, буквально давящий на макушку, а стены пытаются сдавить, расплющить. Все это была игра света, заставлявшая