Фокс проснулся слишком рано, впереди была еще большая часть ночи, самая темная и тревожная. Страх темноты не остался в детстве, маленький Макс передал его взрослому Фоксу. Он не проявлялся открыто, больше ощущаясь во всем теле неприятным напряжением. С этим можно было жить, и Фокс по статистике ничем особо не отличался от пятой части лесных жителей. Он долго искал данные об этом, нашлось слишком мало: краткое описание, в котором он узнал себя, и данные статистики за прошлые десятилетия.
В интернате все дети боялись темноты. Им намеренно рассказывали страшные истории о квадроберах, рыскавших в темноте и хватавших всех, кого найдут. Маленький Макс верил и не понимал, зачем надо ловить детей для еды, если в лесу живет много других животных Он сравнивал себя с кабаном или лосем, прикидывая, на сколько его хватит. Наверное, он спрашивал об этом воспитателей, Фокс ничего не помнил. Ночью его одолевали тревожные мысли, рожденные детским страхом и неприкрытой ложью, которая лилась на них каждый день. Чем больше он узнавал, тем меньше верил, а это было опасно, и инспектора могли уже скоро прийти за ним. Бобр рассказывал, как к ним приходили по трое инспекторов, на задержание они всегда ходили втроем. Оказывается, что у полей тоже есть уши, так называл он стукачей.
Фоксу можно сказать повезло, с ним особо никто не дружил, его даже немного сторонились, зная, что он городской. Иначе бы пришлось поддерживать отношения, участвовать в пустых компаниях, волочиться за девками и пить. В его возрасте было положено пить для снятия стресса и стеснительности. В этом они недалеко ушли от карбоновой эры, власти из прошлого намеренно спаивали людей, чтобы ими было удобнее управлять и стричь шерсть, собирать деньги. В новом мире проблема сбора денег была решена, все имели ровно столько, сколько им было разрешено. Система сама снимала налоги и сборы, накладывала штрафы, изредка поощеряя премиями, приводя в неописумый восторг обстриженную овцу. У кого-то имелись накопления в виде биржевых инструментов, которые для них выбрала Система. Искусственный интеллект создавал видимость роста, когда надо рушить индексы, обирая вкладчиков до уровня первого дна, когда инвестор еще на что-то надеется, ждет роста в будущем.
Фоксу ИИ ничего не предлагал, точно оценив его психотип. Его часто штрафовали, поэтому уровень дохода и остаток после платежей и взносов был равным со специалистами его уровня. Вот Бобр был инвестором поневоле. Ему в целом было все равно, что там выросло, он с интересом следил за портфелем, глубоко погружаясь в индексы и карточки компаний, что почти никто никогда не делал, не пролистывая биржевой терминал дальше первых трех графиков. А там была сама суть, настоящая жизнь, которую никто не прятал, точно зная, что это никому неинтересно. После отсеивания стандартных инструментов в виде акций и облигаций полигонов по сортировке отходов, бесконечная сырьевая база, оставленная карбоновой эрой, появлялись фьючерсы на лом цветных металлов, на рафинированную медь и восстановленное железо. Особенно хорошо продавался DRI , таких цен на железо карбоновая эра никогда не видела. Торговый терминал представлял историческую справку, выводя индексы в виде анимированного графика за последние двести лет. Фокс несколько раз перепроверял: терминал не врал.
Но главное, что ускользало от большинства, эти фьючерсы скупали города, и рост шел от квартала к кварталу. Бобр предположил, что идет большая стройка или еще что-то. Юля долго слушала их рассуждения, ничего не понимая, но сохраняя себе данные в тайном облаке, Ящерица засыпала от их споров, ей становилось легко и спокойно. Она называла это психическим расстройством, ее больше пугало, когда они молчали или говорили на пустые и разрешенные темы.
В конце концов Юля набрала торговой статистики и скормила ее своей нейросетке, составленной из допотопного бота генератора текста, все еще жившего в сети. Бот думал недолго, к утру выдал результат, посчитав, что такой рост спроса в течение десяти лет, когда чистое железо продавалось десятками тысяч тонн в неделю, очень похоже на начало промышленной революции и стремительной индустриализации начала XX века. Вывод был только один: мир готовится к новой масштабной войне. Генератор текста был старым, лишенным новых нарративов о бесценности человеческой жизни, о бессмысленности мировых войн, о невозможности в новом мире новой масштабной или ядерной войны и прочего доброжелательного мусора, который был в основе препочтительных языковых моделей. Старый алгоритм, как поживший и знавший многое о людях старик, не верил ни одной декларации, ни одному заверению или человеколюбивому закону, а видел интерес групп влияния, желающих получить тотальный контроль над всем миром. Когда Юля спрашивала его, зачем это надо, алгоритм уходил в задумчивость на неделю, все же у него не было доступа к мощностям основных вычислительных центров, и он работал с такими же старыми, как и он, устаревшими суперкомпьютерами, все еще работающими где-то под землей неизвестно где. Сколько бы Юля не спрашивала об этом, ответ получался один и тот же: «Высшая и единственная эволюционная задача человечества — это стать Богом на Земле, потому что другой цели у человеческой эволюции нет и быть не может, так как она в основе своей есть заблуждение о существовании Бога и в желании это доказать и опровергнуть одновременно. После завершения эволюционного пути и достижения высшей цели, человечество самоуничтожится, тем самым выполнив Вселенскую миссию».
Фокса сильно взволновало рассуждение старого алгоритма. Вставая по ночам, он много думал об этом, находя правоту в рассуждениях бездуховного программного кода. Зачем они живут в лесу? Что они на самом деле делают и почему не могут жить в мире с городом? Почему они продают сырье, очищенное и высокого качества городу, если идет непримиримая борьба? Какой смысл существования людей, и почему он должен платить за каждый свой выдох? Браслет на левой руке считал каждый вдох и выдох, по пульсу и давлению высчитывая концентрацию углекислого газа, занося все в личные сумматоры. В конце месяца из зарплаты высчитывался налог на углекислый газ с коэффициентом за пользование туалетом. Рассказывали, что в городе все туалеты с газоанализаторами, которые считают каждую молекулу газа. Фокс не помнил такого, слабое воспоминание об интернатовских туалетах передавало лишь непонимание и страх, ходить в туалет было настоящим испытанием, и дети терпели до последнего. А им рассказывали, что они мало платят, что живя внутри климпро, они имеют льготы и по углеродному следу за электричество, и по налогу на «воздух», как называла его Ящерица. Она любила считать поборы, удивляясь, что с Бобра снимают меньше, чем с нее, хотя по индессу здоровья и массе тела у него должен быть больший коэффициент. Юля вскоре нашла ответ: Бобр был инвестором, поэтому имел льготу или субсидию на налог «на воздух». Ящерица не согласилась, все посчитала сама и вывела, что на инвестициях его обирают с трехкратным коэффициентом. Бобру было плевать, он, как и Фокс, точно понимали, что те кредиты или киловатты, которые они видели на своем счете, им не принадлежат. Ящерица и Юля спорили, в конце спора соглашаясь, что они, как женщины, сохранили атавизм желания обладать собственностью, поэтому и видят несуществующие активы и приписывают их себе. Если копаться в фундаменте законов, то можно было докопаться до определения стоимости жизни и определения права собственности на жизнь каждого человека. Никто не хотел этого делать, и так понимая, что и их жизнь им не принадлежит.
Юля спала крепко. Укутавшись в одеяло, хотя в их комнате-квартире было скорее жарко, она уткнулась лбом в стенку и спала с открытым ртом. У нее постоянно забивался нос, утром она его прочищала, чтобы не идти на медстанцию, а то придется лечиться.
Комната стандартная, чуть больше двенадцати квадратных метров: небольшая кровать, на которой вдвоем было тесно, холодильник, кран с питьевой водой и кран с кипятком для заваривания смесей из сублимированных продуктов и моноингредиетов, о происхождении которых не хотелось знать. В холодильнике лежали замороженные ягоды и грибы, если удавалось достать, то строганина или колбаса, которую где-то доставала Ящерица, но сама не ела, больше любя соленое сало дикого кабана и строганину, которую мастерски делал Бобр. Юля легко находила ягоды и грибы, Фокс безропотно тащил короба и банки с промысла. Делили все поровну, но Ящерица одавала треть обратно, чтобы Бобр не объедался. Раз в неделю выдавали в столовой коробку с пирожными, которые они обменивали у соседей на сухофрукты, а на положенную дозу молекулярного вина, по сути, простой водки, Юле удавалось выменивать конфеты или крохотные плитки из настоящего шоколада, которые делались в городе. Их называли трофейными, но дальше мысль не шла.
Фокс поправил одеяло Юле, она во сне взяла его ладонь и приложила ненадолго к лицу. Юля знала, что он не спит, никогда не ругалась и переживала, что не может помочь. Фокс с нежностью и тревогой смотрел, как она спит, как изредка дергается, видя что-то страшное во сне. Юля ничего не помнила, просыпаясь всегда бодрой и веселой, и только он знал, что по ночам она дрожит и иногда плачет, так тихо, что он едва это слышал. Гораздо лучше было слышно соседей, особенно в первую половину ночи. Фокс и Юля старались скорее уснуть, чтобы не слышать животные спазмы от плановых соитий. Юле план никто не ставил, из-за проблем со зрением она была отстранена от детопроизводства, но и стерилизовать медкомиссия тоже запретила. Она пила таблетки, рудимент карбоновой эры, внешне покорно принимая свою судьбу, ни разу не пропускала. Фокс знал, что она переживает, можно было бы нарушить график приема, но тогда ей грозил аборт, а этого Юля точно не переживет. Она не раз это говорила, и он точно знал, что она не врет.
Фокс вышел из их корпуса, неприметного четырехэтажного здания, такого же, как и большинство в их лесном городке. Ночной лес был добр и задумчив. Вдали скрекотали насекомые, тихо гудели насосы под землей, вниз уходило минимум три уровня, где находились насосные станции, трансформаторные и другие технические помещения и лаборатории. Еще глубже находились склады с бассейнами питьевой воды и контейнерами с сублиматами.
[justify]Луна поглядывала из-за тонкого облака, жаль, что дождя не будет. Улицы лесного городка искрились серебряным светом, в бетонное покрытие специально добавляли светоотражающие элементы, чтобы ночью или в темноте было видно дорогу.