Из пятого робобуса вышла невысокая полная сова с ребенком. Профиль подгрузился неохотно, ребенку исполнилось девять лет, рост в норме, вес низкий, имя соотвествует выбранному аватару: Маус. Сова значилась как сестра, но Сурикат не верил системе. Нет, это точно не сестра. Он видел это по ее движениям, по тормозящей маске, передававшей эмоции с большой задержкой. Либо маска слишком старая, либо это опытная диверсантка. Он пролистал ее профиль и ничего не нашел — кристально чистая служба. Но это был уже седьмой переезд. Сейчас их департировали из зоны заражения, но это ничего не значило. Он попробовал открыть расширенный лог, но наткнулся на блок. Это означало, что у него мало времени, чтобы расколоть эту Сову. Скоро за ней прибудет спецтранспорт из головного поселка. Он ощутил легкое возбуждение, торопиться он не будет, а то все испортит, как в прошлый раз. Штрафов он не боялся, слишком высокий у него рейтинг, и он пережил всех своих начальников.
Она открыла глаза. Все вокруг знакомое до тошноты: белый низкий потолок, крашеное перекрытие без выравнивания двухъярусные кровати с жесткими матрасами, в которых даже клопы жить отказываются, шершавое белье и покрытый лаком серый пол. Окна слишком высоко, чтобы видеть двор, да и на что там смотреть, на забор? Везде было одно и то же, карантин строили по одному человеконенавистническому проекту. Миграция жителей климпро запрещалась, дозволы получали бригады вахтовиков или во время войны. Позже в регламент внесли выезд «чистых» во время эпидемий, но разрешения приходилось ждать больше полугода, за это время большинство заболевало, кто-то умирал.
Эпидемии случались редко, выкашивая больше половины лесных жителей. Кто-то считал, что так мутируют вирусы, путешествуя вместе с пустынным ветром, кто-то всерьез доказывал, что зараза проникает через воду, что черные болота слишком опасны и проникают в грунтовые воды. Она знала, что все они ошибаются, но кому нужна была правда? Странным образом эпидемии случались практически одновременно, словно кто-то выбирал сектор и начинал чистку. Этот термин она не выдумала, а нашла в документах. Хорошо, что у нее хватило ума их уничтожить, а то давно бы лежала в черном болоте с изъеденными костями. Она не знала, кто живет под черными водорослями, просто знала, что там есть жизнь.
Ей не было страшно, страх вошел в привычку, оставшись навсегда тупой и непроходящей головной болью. Усталость — вот что больше всего волновало ее, хотя первую часть допроса она выдержала без труда. Этот Сурикат не удосужился даже снять маску, так был уверен в себе. Она сразу сняла и маску, и костюм, как только получила на это разрешение от медстанции. Маус не снимал костюма и маски, он стеснялся себя.
Она встала с кровати и пошла умыться. Положенное время отдыха только началось, спать не хотелось, да это было опасно. Вторая часть допроса самая тяжелая, сон мешал, расслаблял и требовал вернуться к нему. Лучше было не ложиться, хватало получаса для восстановления. Она должна быть злее него, тогда она выдержит, тогда не собьется, отработает легенду, намертво вросшую в ее личность.
Думая о Маусе, она больше не плакала. Жалеть его нельзя, мальчик сильный, и жалость лишь оскорбит его. Просто она боялась, что ее хватит ненадолго. Она никому не доверяла, понимая, что должна найти тех, кто сможет о нем позаботиться. Он и так сделал больше, чем должен, он и так уже герой, безымянный. Самое простое решение оказывалось и самым невыполнимым — она не могла вернуть его, она слишком слаба, и они погибнут в пустыне.
Во дворе было тихо. Два десятка человек, сидевших на жестких лавках молча, стараясь не смотреть друг на друга. Их никто не заставлял так себя вести, они сами нагоняли страху, запугивая себя до ступора. Она видела это много раз и не винила их. Если бы не Маус, она сидела бы точно так же. Оглядевшись, она больше никого не увидела. Красный корпус был пуст, заболевших не было, да их и не могло быть, она это точно знала.
Мальчик сидел на спортплощадке и вырезал что-то из дерева. Работал он умело, вот уже почти полгода, как он ни разу не порезался. Он со знанием дела выбирал нож или шкурку, долго вглядывался в фигурку и работал дальше, чуть сгорбившись и нахмурившись.
— Привет, мой хороший, — она села рядом, стараясь не свалить с лавки аккуратно разложенный на плотной серой ткани инструмент.
— Ли! — мальчик быстро, но аккуратно отложил фигурку и фигурный нож, бросившись ей на шею. — Ли! Я так волновался за тебя!
— Все хорошо, ничего необычного. Не волнуйся. Ты поел, как твой живот? — она, улыбаясь, смотрела на него, едва сдерживая слезы, Маус не любил, когда она плакала, сильно расстраивался, до сих пор не понимая, что плакать можно и от радости.
— Ли, не уходи, не бросай меня, — мордочка мышки прижалась к ее груди. Он задрожал, но ни капли слез не выпало из его глаз. И не потому, что пришлось бы снимать маску и вытирать лицо, кожа сильно раздражалась от слез, совсем нет. Маус давно перестал плакать, только зажмуривался и дрожал.
Они совсем не походили друг на друга. Ли пошла в монгольскую породу, с круглым лицом, большими зубами, коренастая, с кривыми и сильными ногами. Она была сильная, гораздо сильнее большинства мужчин, но старалась не выдать себя. Черные толстые волосы, стриженные по плечи, раньше у нее была коса до поясницы, очень нравились Маусу. Он искренне считал ее самой красивой, с непосредственной жесткой любовью и смущением вглядываясь в черные чуть узкие глаза.
Маус был белокож, в отличие от нее, и огненно рыжий. К тому же кудрявый и с целой поляной веснушек на все лицо, хорошо, что природа пожалела, и не засыпала большую часть щек и подбородок. Один глаз у него был зеленый, другой синий, причем они иногда менялись местами, а когда он подхватывал новую заразу, становились коричневыми. Лопоухий, не то, что Ли с аккуратными ушками. Он отставал в росте и мало весил, но ел много. Так работал его организм, Ли понимала, как много энергии требуется его маленькому биореактору, как много важного и сложного происходит внутри него, как ему бывает тяжело, но как Маус стойко переносит боль и частые судороги по ночам. А он понимал, как тяжело ей, как много сил она положила на их миссию, которую он до конца не понимал, но знал, что так надо. И никто, глядя на них, не сомневался, что она его сестра. Кроме этих мелких тварей, сурикатов и крыс, работавших дознавателями в карантинах и шнырявших за ними в каждом поселке. Эти твари что-то чуяли, и их не устраивала легенда, что он ее сводный брат. Все документы были в порядке, реестры все подтверждали, спасибо ее мужу, который все сделал и взял потом вину на себя. Ли часто о нем думала, не с жалостью к себе, вспоминая только хорошее, его немного грустное и доброе лицо, и без маски слишком похожее на старого пса. Он узнал, кем на самом деле родился Маус. Он всему их научил, только не смог объяснить, и она не смогла, что мальчик не урод. Пускай у него не было зубов, они выпали после перенесенных болезней, а импланты не приживались, отторгаемые слишком мощной иммунной системой. Пройдет время, Маус повзрослеет и поймет, что он на самом деле красив.
— Смотри, узнаешь? — Маус успокоился и сел на место, взяв в руки деревянную фигурку девочки. Он еще не закончил, но и так было видно, что девочка смеется, что у нее веселый нрав, пускай и большие очки, сразу было видно, какая она красивая и добрая.
— Это Лиза. Я ее сразу узнала. У тебя очень хорошо получилось.
— Я еще не доделал, — Маус довольно потер усики. — Она, правда, выздоровеет?
— Правда, даже не сомневайся. Они все выздоровеют.
— Я очень скучаю по ней. Я знаю, что мы больше не увидимся, но я ее никогда не забуду.
— И она тебя, — Ли погладила его по спине.
Она сдержалась, чтобы не сказать, что он их всех спас. Рано взваливать на мальчика такую ношу, но как подрастет, он должен узнать все.
— Давай позанимаемся. Здесь никого не будет, так что можешь снять маску и костюм.
— Хорошо, — медленно проговорил Маус, внимательно оглядевшись.
Спортплощадка была далеко от людских статуй на лавках, они и не смотрели в их сторону, упершись взглядами в бетонные плиты. Только Ли и Лиза видели его без маски. Лиза не смеялась, может он зря боится. А еще никогда не смеялся дядя Коля, старый пес, как называла его Ли. Он почти не помнил, как он выглядел, память стерлась, он был тогда совсем маленьким. Маус помнил его руки, большие и теплые, низкий, немного хриплый голос и умные добрые глаза, которые сразу видели все. Старый пес всегда все понимал и знал еще до того, как маленький Маус попробует это сказать. Жаль, что он умер. Все, кто был рядом с ним, либо умерли, либо уехали, навсегда, и они больше никогда не увидятся. Ли всегда была рядом.
Он снял костюм и маску, и они позанимались. Ли знала много упражнений, не смотря на кажущуюся неповоротливость, была гибкой и быстрой. Она учила его держать стойку, правильно наносить удары, не горбиться, но сначала заставляла разминаться так, что у него не хватало воздуха, а сердце билось так быстро и весело, что он переставал видеть серый бетон вокруг — солнце, чистый воздух, шелест деревьев и Ли, и никого больше.
Они занимались почти час. Ли отвела его в столовую, они плотно поели. Мыться Маус не захотел, она не настаивала, холодный и обшарпанный душ подождет. Маус быстро уснул на верхних нарах. Это было его место, Ли сторожила его сон внизу, часто просыпаясь, еще до того, как у мальчика начинались судороги или панические атаки. Он быстро успокаивался, чувствуя, что она рядом, что он не остался один в пустыне.
[justify]Ли устала сидеть. Стул жесткий и раскрученный, одно неверное движение, и спинка провалится назад. Сидеть прямо десять часов подряд без перерыва тяжело, стул норовил завалиться вправо, приходилось балансировать между опорой на спинку и падением вправо или назад. Стулья обычные, такие стояли везде, но дознаватели их подпиливали, раскручивали, желая создать постоянный дискомфорт, перераставший у большинства в пульсирующую тревогу. Подготовленный таким образом человек сам начинал рассказывать, сходя с ума от холода, боли в мочевом пузыре от невозможности сходить в туалет и невозможности хотя бы минуту посидеть спокойно. Каждое падение «вознаграждалось» ударом тока, недостаточного, чтобы убить, но болезненного
