Он выжил, единственный на этаже. Каким-то чудом анализаторы признали его здоровым, и операторы вытолкали Бобра из «цитадели здоровья», едкая шутка Ящерицы пришлась по вкусу всем операторам, даже анализаторы выдали несколько старых шуточек из карбоновой эры. Странно, кто зашил в них этот запрещенный юмор, и неважно белый или черный — в госпитале нет места для шуток и глупостей. И вот он стоит снаружи один. Костюм на дезинфекции, лицо и руки жжет неутомимое солнце, дышать хоть и трудно, но так приятно, что он пил горячий терпкий от смолы воздух и не мог им напиться.
Нет, ему не померещилось в первый раз. Бобр широко раскрыл глаза, боясь моргнуть и пропустить. Так и есть, над ним пролетел дрон-разведчик. Открыто, не боясь быть замеченным, на малой скорости, чтобы просканировать с наибольшим разрешением. В его мозгу тут же всплыли пункты правил действия при обнаружении разведчиков или вторжении дронов и сухопутных боевых станций, но ни одного даже самого слабого выстрела или хлопка Бобр не слышал. Вначале ему показалось, что у него сел слух от болезни, но ведь он слышит каждую иголку ближайшей сосны, движение каждой ветки старой шумной ели, возмущенной игрой разморенного ветра. Он слышит гул вентиляторов из госпиталя, как капает где-то вода и хрустит песок под колесами грузовиков. Странно, почему их так мало, за два часа прошло всего три.
Дрон вернулся и завис над ним. Человек и робот смотрели друг на друга. Потом дрон стал слегка раскачиваться и сделал мертвую петлю. Бобр помахал ему, и дрон взмыл высоко, быстро набирая скорость. Бобр выдохнул и сел на лавку, закрыв лицо руками. Дрон не вернется, он это понял, но вот что это была за игра? Нет, это ему не показалось, он видел, как дрон играл с ним, как играет буйволенок, еще не познавший своей силы.
Бобр задремал, убаюканный шелестом ветвей. Небольшой сквер у госпиталя жил своей жизнью, не обращая внимания на людскую суету, царившую здесь долгие недели. Он спал и видел, как по веткам скачут серьезные белки, как птицы заняты потомством и повсюду стоит оглушительный треск кузнечиков. Странный треск, слишком сильный, чтобы быть настоящим. Еще не придя в себя, но теряя нить сна, он задумался, почему давно не видел птиц, куда они все делись?
Тележка прошуршала по дорожке почти бесшумно, издав тихий привественный писк. Фокс и Ящерица подошли к нему и переглянулись.
— Спит. Я его сейчас укушу, — прошипела она и, заметив, что Бобр вздрогнул, прошептала на ухо, — проснись, а то ухо откушу и хвост.
— Привет, — Бобр с трудом открыл глаза. Он ужасно устал и перегрелся.
— Привет, привет! — она дружелюбно ударила его хвостом в плечо. — А ты чего без маски? Обгорел весь.
— Я забыл, — честно ответил Бобр и потянулся к сумке. — Там должна быть. Я думал, что ты на смене.
— Я отпросилась. У меня есть замена, я за нее потом ночную отработаю. Поехали домой, транспорта все равно не будет.
— Что случилось? — встревожился Бобр.
— Потом расскажем, сейчас не время и не место, — Фокс огляделся и поморщился, морда лиса приобрела презрительно-гадливое выражение.
— Пойдем, мы тебе карету подготовили, — Ящерица подняла его и повела к тележке, на которой Фокс установил самодельное кресло, сделанное Бобром из легкого алюмниевого проката и деревянной мозаики. Обычно его занимала Ящерица, любившая свернуться клубком и подремать на подушках, когда оставалась одна дома.
— Король Бобр и его свита, — хмыкнул Фокс, помогая усадить ослабевшего после болезни друга. — Приветствуем, ваше Величество!
— Спасибо, — Бобр нахмурился и тихо спросил, — У Юли все хорошо?
— Все не так плохо, — Фокс помрачнел и отвернулся. — Не надо заранее переживать.
— Это ты себе скажи, — заметила Ящерица. — Хватит болтать! Белка приготовила обед и ждет нас с Куницей.
— С Куницей, — задумчиво проговорил Бобр. — Лось что-то говорил, что она искала точку выброса.
— Все узнаешь, — перебила его Ящерица.
— Лось умер. Они все умерли, — вздохнул Бобр. — Я один выжил.
— Вот только попробуй начать изводить себя за это! — Ящерица сверкнула черными глазами. Она была в костюме, но без маски, и напускная строгость терялась на овладевшей ею тревоге, маска бы точно спрятала ее ото всех.
Над ухом противно жужжало. Куница отмахнулась, и стало пищать где-то над головой. Вскоре писк прекратился, осталось лишь довольное жужжание, и большая стрекоза неторопливо полетела в траву. Стрекоз стало слишком много, как и комаров, от которых спасал костюм, репелленты посткарбоновой эры работали слабо, лишенные отравляющей мощи из-за стандратов «нулевого вреда окружающей среде». Она никогда не верила в это, с раннего детства считывая в словах и поступках взрослых липкое лицемерие. Ничего не могло быть безопасным — все и всегда наносило ущерб окружающей среде, любое производство, любая вещь или еда. Если рассуждать дальше, то все элементы окружающей среды, все представители флоры и фауны только и делали, что наносили урон друг другу, в желании доминировать и овладеть большей территорией, меняя под себя водоемы, почву и камни. Мир жил в противодействии с самим собой, находя союзников, непримиримо борясь с противниками, подстраиваясь, хитря, отравляя и пожирая, столетие за столетием эволюционируя.
Когда она заканчивала средний курс, подтверждая общий стандарт образования, Куница написала длинное эссе на эту тему, не оправдывая, но и не обвиняя человека во всех бедах на Земле, идя на прямое столкновение с общепринятой идеологией, по которой человечество в бесконечном и неоплатном долгу перед природой. Как и все остальные обитатели планеты, как и сама природа в целом. Она разогнала свою мысль от прошлых теорий рождения Вселенной, когда уничтожение одной материи рождает новое, чтобы столкнуться с другим и сотворить новый мир. Теории сотворения мира читались вскользь, большинство пропускало мимо ушей, и система образования и общий нарратив старались обходить этот вопрос стороной. В этом была своя логика, ведь никто и никогда достоверно не сможет узнать и осознать это, как никто так и не смог доказать наличие или отсуствие Бога или Богов в жизни человека. Она знала, что Бог есть у нее, о других она не думала. Он был в каждом дереве, в каждой травинке и букашке, проявляясь совершенством природы, пускай она и жила в климпро, созданным человеком. Она не видела Бога в людях, чувствуя у некоторых те же волны, что она ощущала в лесу, но не больше. И это было хорошо, иначе бы Куница сошла с ума еще в одиннадцать лет, когда остро ощутила желание узнать окружающий мир изнутри. И то, что она узнала, глубоко ужаснуло ее: она увидела бесконечную смерть, после которой рождается новая жизнь, чтобы потом уничтожить другую или стать жертвой, кормом или материалом, чтобы цикл смерти не заканчивался.
Так она и написала в работе, что из ничего, из бесконечного НИЧТО рождается жизнь, чтобы умереть, распасться и дать энергию новому. Ее работу проверял искусственный интеллект, старая нейросеть, обученная на трудах древних людей из карбоновой эры. Нейросеть поставила почти высший бал, специально занизив работу, чтобы ее не отправили на конкурс в соседний город. Еще одна ложь, не прикрытая, которую никто в упор не хотел замечать — лучшие работы школьников и учащихся колледжей, лучшие изобретения и картины отправлялись в город на конкурс, к врагам, с которыми велась непримиримая борьба.
А сейчас она приманка для комаров. Обезличенная маска открывала слишком много, не рассчитанная на защиту от насекомых. «Мы боремся сами с собой за право последним уничтожить свой вид», — подумала она, смотря на истинного Бога сквозь потемневшие очки, включившие режим глубокой фильтрации солнечных лучей. Она вспоминала детство и школу, наверное, так действовала на нее детская площадка: ничем непримечательная, типовой проект, можно номер посмотреть и комплектацию. В ее родном климпро была точно такая же, но другая. Каким бы ни был типовым проект, его лицо формировали люди, менявшие его под себя, жившие с ним. Детская площадка была неотделима от детей, которых она учила, и в каждой горке, каждой лазилке или тренажере она видела их, и мертвые вещи оживали, пластик, сталь и бетон преображались, то улыбаясь, то хмурясь, но всегда по-доброму.
На площадку прибежали дети. Множество белок, лисиц, кошек и собачек, синиц, воробьев, хорьков и даже был один тигренок. Лавина веселого зверья бросилась к ней, окружив веселым кольцом. Каждый хотел обнять ее, получить немного ласки от любимой учительницы, всегда придумывавшей что-нибудь новенькое. Они что-то ей рассказывали, спрашивали, когда она вернется. Куница отвечала, часто невпопад, смеялась и сдерживалась, чтобы не разрыдаться. И врала, ненавидя себя за это, не в силах сказать правду, что не знает, когда сможет вернуться, что скорее всего никогда не вернется. Ей показалось, что дети это поняли и перестали ее мучить, с любящей тоской десятков глаз смотря на нее и громко заявляя, что они все понимают и будут ее ждать, всегда будут ждать и дождутся.
Ее спасла Белка, взявшая подругу под локоть и сильно сжав. Куница готова была уже упасть в обморок, потеряв все силы на сдерживание и общение с детьми. Белка что-то сказала, и дети все поняли, отстав от учительницы, переключившись на игры. Куницу шатало, она слабела с каждым днем все сильнее, теряя остатки зубов. Лучевая болезнь добивала ее, стремительно, организм переставал сопротивляться, что-то оборвалось в цепи ДНК, безвозвратно.
— Они не заболели, — только и смогла выдохнуть Куница, придя в себя на скамье.
— Мы тоже. Смотри, Маус пришел, — Белка помахала мальчику в костюме мышонка, топтавшемуся возле лужайки. — Интересно, по индексу здоровья Маус должен был первый заболеть. А как он стал ходить в школу, так дети перестали болеть,
[justify][font=Arial,