— Не заблуждайся, имплант тебя задушит, если поступит команда. Ты свободна мыслить. Это самое страшное наказание для большинства, но ты же за этим ко мне пришла?
— Да. Я знала, что вы сможете. Но откуда вы знаете, как это сделать? Неужели все так просто? — Она взяла полотенце и бросила его в угол.
— Я узнал об этом случайно. Многое можно пока еще найти в хранилищах. Я все испробовал на себе. Получилось не с первого раза. Думаю, что физика тебе понятна.
— Да, я перегрузила информационную шину.
— Скорее ты ее замкнула, а я увеличил амплитуду. Или ты обижена на меня, что я тебя избил? Ничего, заживет быстро.
— Я пока не знаю, что я и кто я, — помедлив, ответила Мирослава.
— Скоро узнаешь, потом и поговорим. Я тебе выписал отпуск на неделю. В комнату реабилитации не ходи, засекут изменения, потом на лечение отправят.
— На утилизацию. Я знаю.
Оказывается, она все забыла. Освобожденная память заполнила ее до остатка, вытеснив на время взрослую жизнь. Она заново проживала удивление, восторг и страх, встречая забытое и закрытое имплантом. Как много блокировалось в ее голове, вот только она не могла понять, что или кто это делал. Сваливать все на имплант слишком просто, чтобы объяснить, чтобы все оправдать. Чем больше она об этом думала, смотря на себя отстраненным взглядом бесстрастного наблюдателя, сравнивая новые забытые переживания, ощущения и приятную дрожь в теле с нынешней Мирославой, ставшей неподвижной, способной ощущать только сильные и болезненные удовольствия, граничащие с самоистязанием, тем отчетливей видела, что имплант был всего лишь простым и грубым инструментом, позволяющим фиксировать блоки памяти и чувств.
Мирослава стояла у двери вагона метро, вглядываясь в несущуюся с большой скоростью черноту, вспыхивающую красными звездами сигнального освещения. Роботам свет был не нужен, фонари повесили для украшения, сохранения памяти и традиций, вот только чьей и для кого. Она вспомнила себя, маленькую и веселую девочку, которая впервые оказалась в метро вместе с группой таких же интернатовских обезьянок. Метро, тоннели, роботы, быстро и ловко грузившие и разгружавшие товарные вагоны метропоездов, буйство света, темных красок и шума двигателей, пневмоцилиндров, гидравлики, перемешанное со смешным писком контроллеров роботов, одна из шуток конструкторов, верно посчитавших, что работа роботов в тишине вызовет в людях затаенный глубоко древний ужас, а там и до паники недалеко.
Маленькая девочка улыбалась ей в отражении, чуть склонив голову влево и хитро прищурившись. Она молча говорила ей, себе взрослой, чтобы она не переживала и не расстраивалась. Мирослава улыбалась ей в ответ, погруженная в тоннель, и плакала, не замечая этого. Слезы радости перемешивались с каплями горечи, которых становилось все меньше и меньше. Она выдавливала ее из себя, и ей было больно, внутренности жгло изнутри, а сердце кололо. Голова кружилась от затрудненного дыхания, но это не имплант душил ее, а она сама слишком долго задерживала дыхание, пока не начинала кружиться голова, и во рту не становилось сухо и горько. Она уже и забыла, как пережила первую ночь после экзорцизма в кабинете Джут Гая. Она сама назвала это экзорцизмом, может она потом расскажет ему об этом, скорее всего, он и так это знает.
В первую ночь она проплакала десять часов ровно, минута в минуту, и отключилась, проспав почти сутки. Он предупреждал ее, чтобы она подготовилась. Мирослава сделала все, как он сказал, застелила постель клеенкой и подготовила тазы и воду рядом с кроватью, но не потому, что поняла или поверила, а потому, что он приказал. Она привыкла исполнять приказы, и оказалось, что это был совет. Она пока не смогла определить для себя, что хотел этим советом Джут Гай, зачем он хотел ей помочь. После процедуры в его кабинете, она поняла, насколько все мертво внутри него. Но ужасней всего было то, что она чувствовала и понимала, что становится точно такой же и хочет стать такой же.
Все, что тело исторгло из нее в первую ночь, первые сутки, не вызвало у нее отвращения и брезгливости. Она смотрела на все это со стороны, так, наверное, люди наблюдали за животными и насекомыми. Теперь осталось наблюдать за собой — бесконечный мерзкий и затягивающий процесс. Глядя на себя в детстве, на девочку в отражении черного тоннеля, Мирослава отстранилась от понимания того, что она сама уничтожала свою память, умело подстраивая примитивные по сути функции импланта, адаптируя свой мозг, создавая внутри себя собственную кибернетическую химеру. Она подумает об этом позже, а пока она должна как можно больше вспомнить, как можно больше узнать о себе прошлой и настоящей.
Если бы она вошла в свой профиль и перекопала три десятка блоков и тайных подпрограмм, то нашла бы себя в списке будущих Джут Гаев. Система внесла ее сразу после экзорцизма, верно оценив ее наклонности и ресурс. Мирослава что-то ощущала внутри себя, что-то очень глубокое и черное, что раньше пугало ее и заводило, возбуждало до безумия, поэтому она буквально насиловала себя в комнатах реабилитации, больше доверяя машине, чем мясным исполнителям. Она заглянет внутрь себя позже, пока ей хватало знания и ощущения, что она готова туда посмотреть.
Поезд пришел на станцию. Она вышла последняя, как и в детстве играя в эту понятную только ребенку игру. Люди спешили, грузы менялись, люди менялись, не особо отличаясь от запалеченных коробок и ящиков. Она стояла на станции и следила за ними, пытаясь найти отличия, которого не было. Во всех башнях были одни и те же люди, без лиц, с бумажными масками и тревожными диодами вместо глаз. Она перестала видеть их, соединив в одну огромную и бесконечную сороконожку, идущую неизвестно куда. В детстве она с трудом запоминала лица, и все казались ей одинаковыми. Она совсем не изменилась, и люди не изменились, оставшись такими же одинаковыми, как бумажные куклы, картонные фигурки. Где-то она недавно читала об этом, в каком-то блоге глупого мальчика. Можно было хоть сейчас схватить его и отправить на утилизацию, но она никогда таких не трогала. Джут Гай не раз хвалил ее за это решение, Мирослава и без его похвал понимала, что за такими надо следить, чтобы знать, куда вольная мысль ведет ничтожную часть населения. Хорошая и сильная мысль может поднять даже эти картонные фигуры, поэтому лучшее знать о ней первым и действовать — возглавить и перевернуть все в свою пользу. Азы управления обществом, но все равно в их отделе находились те, которые считали, что надо пресекать сразу же и давить, пока не выдавишь окончательно. И таких становилось все больше и больше, что и показывали графики настроений и экстремизма среди населения — люди все больше хотели крови, чужой крови по подписке, такой сладкий и будоражущий кровь контент, вершина управляемого патриотизма.
Она осмотрелась. Везде горели экраны, коловшие лозунгами и видеонарезками. Город-государство готовился к войне, все готовились и желали ее. Уже появились союзники и недруги, хотя еще пять лет назад все было наоборот. Она все знала, что демонстрировалось на экранах, что висело в трендах у горожан, жадно поедавших эту пропаганду. Ее удивляло, почему до сих пор эта тупая схема работает, причем на отлично. Люди переговаривались, не меняя бумажных лиц. Особенно громко говорили женщины, на словах и деле готовые прямо сейчас перестрелять всех квадроберов и их покровителей из вражеского метрополиса, совершенно забывая, что одеты в новую коллекцию из вражеского города-государства.
Мирослава никогда не понимала ненависти к квадроберам, хотя сама не раз готовила агитматериалы для разжигания этой ненависти. Она никогда не забывала, что сама была из них, но и любви к квадроберам она не испытывала. Она презирала всех, кто не желает бороться за себя и за своих, кто живет в соглашательстве и покорности — она посмотрела внутрь себя и увидела, что ненавидит всех до единого, не видя в жителях городов и квадроберов никакой разницы.
«К черту их всех», — вслух произнесла она, но никто ее не услышал, ее просто не замечали. Неудивительно, она оделась в простую одежду, даже без средней сексуализации, скрыв фигуру под старомодным оверсайз, возвращавшийся в моду каждые тридцать лет. Она задумалась, куда это «к черту», и не нашла ответа. Надо будет поискать, но все будет потом. Пока же она чувствовала, что это верное слово. Ее ждал зоопарк, она решила начать с него, как и в дестве, как в первую поездку. Джут Гай дал ей неделю отпуска, она запросила месяц, и он подтвердил. Так можно и работу потерять, но Мирославу это больше не волновало. Она хотела увидеть все башни, увидеть ее город не через графики и коэффициенты, а вживую, что-то вспомнить, что-то пережить заново. Особого плана не было, на счету без дела лежали десятки меговатт, которые надо было потратить уже давно.
«Привет, друзья!
Я хочу вас предупредить, но не знаю точно о чем. Просто чувствую, что скоро начнется какая-то дрянь.
Скорее всего, вы поймете, что я скажу, у вас же то же самое, да? Интересно было бы получить ответ, кажется, что я его и так знаю.
Короче, у нас опять разгоняют патриотическое месиво. Да-да, месиво и есть — все валится в кучу и кое-как перемешивается, во все стороны торчат лозунги и ложь. Все в этом измажутся, кто-то больше, кто-то меньше. На меня тоже что-то попало, но я научился замечать это на себе и смывать. Все происходит довольно просто и надежно, как старая техника, типа башенных кранов. Я вот все думал, почему не придумают что-нибудь интереснее или хитрее. Ни к чему не пришел, потому что незачем что-то новое придумывать, если старое работает. Нас веками, может и больше, натаскивали на эту схему. Я как-то на курсе биологии читал про одного ученого в карбоновой эре, который животных мучил, ломая их природу и внедряя уродские подпрограммы. Такой уродский метод программирования, когда сначала долго бьют, а потом перестают на время, могут даже покормить.
По-моему, нас натаскивали также десятки веков, если не больше.
А сколько нам всем лет? Вот сколько лет нашей цивилизации? И почему мы называем ее нашей, если большинство из нас не имеет к ней почти никакого отношения. Мы в основном корм или ресурс, разница только в качестве быта и корма.
[justify]Но это я опять не туда ушел. У меня мозг стал странно работать,