Он перевел взгляд на графики и слишком сильно сжал зубы, до боли, до мертвенной бледности губ и боли в глазах. Достаточно правильно видеть графики, чтобы понять суть людей. Жалкие в своих потребностях, охотчие до власти и повиновения более сильному, чтобы потом перенести свое унижение на стоящего ниже, усилив многократно, доведя до космического уродства. Космос вначале означал красоту, но Джут Гай видел космос иначе. Для него он был олицетворением всего черного и мерзкого, что зарождалось и никогда не умирало, передаваясь через поколения, в душах людей, однажды почувствовавших власть над себе подобными.
Графики не врали, кривые беспристрастно отрисовывали сущность людей. Как легко они проглотили наживку, поверив в нацпроект «Литий». Как легко они поступились принципами, отбросили назад свою лень и нерешительность, которую выдавали за осознанность и миролюбие, поддержав людоедский в своей основе проект. И ведь никто и ничего от них не скрывал. Джут Гай настоял на этом, он всегда давал всю информацию, ничего не скрывал и транслировал в массы все так, как было на самом деле. Но люди умело защищались от этого, сохраняя в генетической памяти тысячелетия подавления воли и веры в свою правоту. Люди видели только то, что хотели видеть, находя в плане по уничтожению целых поселков, десятков тысяч людей, пускай и квадроберов, но людей, исполнение высшей цели, наказание врагов и защиту мира на Земле. Так было всегда, и так оно навсегда и останется, поэтому ему было не жалко их. Он еще не все проверил, но был уверен, что его план осуществим. Пострадают все, без исключения, даже те немногие, кто все понимает и пытается противиться. Слишком малая людская масса, ничтожно малая, чтобы повести за собой к свету. За всю историю человечества меньшинство вело людей к еще большему хаосу и злу, люди охотно шли за ними.
На мгновение ему показалось, что кривая агрессивности населения пошла вниз. Он закрыл глаза и отключил в себе слух и осязание. За долгие годы службы он научился этому в комнате реабилитации, выбирая непопулярную программу, не заказывая положенные по статусу смеси или молодые тела. Его начинало тошнить от молодых девушек, разыгрывающих страсть рядом с ним, возбуждаясь от его власти и дохода, надеясь на щедрые чаевые. Но еще больше его начинало тошнить от самого себя, особенно в камере нейрофизиологической адаптации, когда тело погружали в бассейн с морской водой. Одна из самых популярных и дорогостоящих процедур, любимая многими инспекторами, он получал отчеты об их покупках. Тело засовывали в специальный костюм с десятками электродов разных форм, работавших поверхностно, так и трансректально, для женщин была отдельная опция. Программу физиотерапии подбирала система, считывая скрытые потребности отдыхающего, избавляя от унизительной процедуры заполнения анкеты или выбора опций. Мало кто знал, что все записывалось и передавалось выше, непосредственному руководству, которое должно знать все слабые стороны и наклонности.
Он взглянул в зал и вздохнул. Лучше бы они начали оргию, может быть успокоились. Графики росли, еле заметно подрагивая гадкой улыбающейся рябью. Эпидемия делала свое дело, освобождая территорию и высвобождая рабочие руки. Квадроберы бежали из своих климпро, соглашаясь на рабские контракты на обогатительной фабрике. Все вышло так, как задумывалось: полигоны освободились, нагрузка на содержание людского балласта снизилась до требуемого уровня и продолжала падать. Главное не переборщить и вовремя остановить падеж квадроберов, иначе можно получить дефицит рабочих рук, когда еще они там в лесу нарожают новых.
Он открыл отчеты по рождаемости за последние сорок лет. Численность медленно сокращалась. Никакие программы и угрозы не работали. Рождалось слишком много негодных к разведению квадроберов. Он усмехнулся. Джут Гай еще в начале карьеры рассчитал, что неоевгеника приведет к вырождению. Тогда он получил повышение и премию, а его отчет отправили в архив, засекретив и, что вполне вероятно, стерев окончательно. Новая власть понимала, что хранение лишней информации, сохранение исторических документов или техданных, которые противоречат действующей идеалогии и политике, есть бомба замедленного действия. Эволюция власти, когда книги сжигаются непублично, а уничтожаются тихо, а тех, кто ищет, думает и пишет, власть награждала, забирая труды себе. Таких людей надо поощрять и гладить по головке, чтобы они жили и работали в иллюзии, что делают важное дело, а непросто подсказывают власти, где еще стоит подкрутить, незаметно и постепенно, а где стоит выжечь дотла как можно скорее.
Вошла Мирослава. Она вся горела, каждый, член, каждая мышца требовали удовлетворения или хотя бы успокоения. Сквозь тонкую блузку отчетливо вырисовывалась упругая грудь. Напряженные соски пытались прорвать нежную ткань и сбежать. Она выглядела безмерно прекрасной и желанной. Приоткрытый рот втягивал в себя воздух, она совершенно забыла про практику размеренного дыхания, сжигая впустую литры кислорода. Система потом спишет все, пересчитает выдох по пульсу и давлению крови, но это будет потом, а сейчас на него смотрела, не мигая молодая и красивая женщина, полная неудовлетворенной сексуальной энергии и жажды крови. Люди привыкли смотреть смерть по подписке, оплачивая войны и геноциды налогами и своей послушностью и соглашательством.
— Эти звери нашли вакцину! Им кто-то ее дал! — задыхаясь, воскликнула она.
— Я знаю, и это хорошо, — медленно и тихо ответил он.
Он мог бы прямо сейчас содрать с нее юбку и завалить на стол или зажать у стены. Она была готова к изнасилованию, ей это даже понравится, как нравится вассалу близость к господину, особенно тогда, когда ты желаешь им стать. Приближаясь к господину, ты становишься на время господином, впитываешь частицу его власти. Он видел в ней это, как и во многих других, но было в ней и кое-что другое, очень знакомое ему по самому себе.
Она балансировала на грани между обморочным оргазмом и осознанием реальности, мимолетным просветлением разорванного жаждой крови разума, который может уничтожить ее нынешнюю, навсегда разрушить фундамент сознания. Большинство после этого сходят с ума, но не она, точно не она. Он пока не решил, как поступит с ней, нужна ли она ему.
— Они не могли сами найти препарат. Вы знаете, кто им помогает! — она задохнулась и закашлялась от гнева. Красивое лицо покрылось красными пятнами. Он остро почувствовал ее запах, как она сейчас горяча, и как легко дернуть за пуговицы и высвободить ее грудь, чтобы укусить до крови, ей точно понравится.
— У тебя нет к этому доступа, поэтому скажу кратко — все, что у них происходит, все делается с нашего ведома и с нашей же помощью. Если конечно можно назвать помощью заражение климпро переносчиками вирусов, — он улыбнулся. — Будто ты этого не знала.
— Мне нужны ответы, — хрипло произнесла она, открыто посмотрев ему в глаза.
Джут Гай понял, что она готова. И нет, это не простая продажа тела, Мирослава знает, что он может. Вот только она не знает того, что получит. Это тайное чувство, доступное немногим, ненужное большинству. И ей будет больно, но не физически, а по-другому. Так, наверное, болела душа у древних людей, он что-то находил в альманахах по старой литературе. Но души нет, он точно знал это, а есть разум, живой мозг, способный на многое, если его заставить, если его травмировать.
— Разденься. Полностью, — он сказал тихо, по слогам, вбивая каждое слово в нее.
Мирослава подчинилась. Она расстегнула блузку, пальцы дрожали. Освобожденная грудь оказалась прекрасной, пусть и несимметричной, прекрасная в своей неидеальности. Она машинально провела по ней, смотря ему в глаза, верно угадывая его приказы. Ее пальцы сжали соски до крика, слезы градом закапали на пол.
Она стянула юбку вместе с колготками и трусами, бросив ненужную одежду к двери. Он встал в углу, смотря на нее и мониторы на столе. Она села на стол и широко раздвинула красивые подкаченные ноги. Она трогала себя, словно впервые это делала, вздрагивая от каждого прикосновения и не сводя с него глаз. Левая рука с силой сжала промежность и она застонала, не понимая, что это ее рука, что это она делает себе больно, но так сладостно больно. Он смотрел ей в глаза, видя всю целиком, она видела себя в его глазах, падая все ниже и ниже. Она погружалась все глубже в себя, мысленно и физически, не сдерживая стоны. Если бы он сейчас вошел в нее, ей не было бы так хорошо, так больно, так желанно быстрее кончить и чтобы это никогда не кончалось. Он гипнотизировал ее, или это она сама накручивала себя, погружаясь внутрь себя, выпуская наружу запрещенные мысли, от которых болела голова, и имплант обычно слегка придушивал. Сейчас она была свободна и могла думать о чем угодно, не боясь провалиться в обморок от гипоксии. Имплант будто бы отключился, знакомый с раннего детства надсмотрщик отошел в сторону. Она чувствовала его и понимала, что имплант можно обойти, что ее внутренний потенциал нервных импульсов, рожденный похотью и унижением, жжет силиконовый мозг, рвет цепи, но не все.
Ей показалось, что он вошел в нее. Грубо, глубоко, но Джут Гай стоял неподвижно в углу, одетый, без единой страсти в лице и глазах. Он ждал ее, чтобы действовать. И она кончила, едва не потеряв сознание. Сквозь пелену наслаждения, она увидела, как в ее лицо летит сухой и крепкий кулак.
Она перевалилась через стол, свернув мониторы. Ей было больно, но тело продолжало пульсировать от оргазма, усиленного борющимся за право повелевать имплантом. Он бил ее ногами в живот и грудь, потом раздвинул ноги и ударил в промежность так, что она лишилась сознания.
Очнулась Мирослава на полу, в той же позе, голая. Он ее избил, а она все еще чувствовала пережитой оргазм и очень замерзла. Внезапно что-то вспыхнуло у нее в голове, словно кто-то взорвал световую гранату. Она ослепла на мгновение, а потом ощутила такую пустоту и свободу, которая рвалась наружу, выворачивала ее изнутри до остатка.
Она поднялась и упала на колени. Ее рвало, долго, жутко и мерзко, до крови. Его не было в кабинете. Одежда была сложена на стуле, мониторы на столе, но Мирослава точно помнила, что снесла их на пол.
— Не беспокойся, уборщик все уберет. Он будет молчать, — Джут Гай помог ей встать и вытер полотенцем.
[justify]Она стояла и смотрела на него полными слез и жуткой злости глазами. И это не была злость к нему — она все поняла. Нет, она все и так