«По дороге он содрал с себя одежду, изранил тело и специально не ел: он уже заметил, будучи отсталым хищником (моё выделение курсивом), что для значения в советском государстве надо стать худшим на вид человеком».
А, ведь это написал человек, с оружием в руках защищавший идеи и дело революции!
Кто-то скажет: «Так, ведь и мировая война полыхала…» Верно.
Но как-то отработанным приёмом выведен из обращения тот факт, что она, в основном, прошлась по окраине России, Польше, которую большевики не без задней мысли сдали на «самоокупаемость» и «хозрасчёт». Но вот что удивительное пишет хорошо теперь известный поэт и музыкант А. Вертинский о предвоенной Москве:
«А Москва была чудесная! Румяная, вальяжная, сытая до отвала, дородная - настоящая русская красавица! Поскрипывала на морозе полозьями…, притопывала каблучками. По горбатой Тверской весело летели тройки, пары, лихачи-кудрявчики».
А что вскоре после войны и революции? Там же читаем:
«Киев был уже не тот, каким я его оставил в юности. Он до отказа был забит всякого рода публикой… Белый хлеб продавался запросто. Всего было полно, и после голодной Москвы люди пьянели от счастья, строя всевозможные планы».
Понимать это надо так: в Киев тогда ещё Советская власть не добралась. А ведь там прошли сражения и мировой, и гражданской войны.
___________
[sup] 24 [/sup]Вертинский А. Дорогой длинною… - М.: Правда, 1990. – 576 с.
Туда, куда коммунистическая власть проникала, часто возникал голод, особенно, среди тех, кто был ей не угоден, а общественные (волонтёрские) организации по борьбе с голодом подвергались репрессиям. Даже сама мысль о том, что «добро» может исходить не только от узурпаторов власти, считалась опасной и вредной: теперь царила новая монополия на всё! Понятно, почему правдивые воспоминания Вертинского и многие горькие произведения Платонова увидели свет только тогда, когда «душа рассталась с Советской властью» …
Хочу дополнить эту картину рассказами писателя Виктора Астафьева, краешком жизни коснувшегося Пермской области, о своём детстве в Сибири на стыке 20-х и 30-х годов прошлого века. Боже, в хлебном, богатом регионе царил едва ли не голод у населения! Это удивляло, так как ещё в юности я читал, что когда боевые действия во время гражданской войны перенеслись в Сибирь, дефицит питания в Красной армии закончился.
Надо сказать, ранее я познакомился едва ли не с большинством произведений Астафьева, включая его большую переписку с друзьями и наставниками. Но вот мне на днях попалась в руки небольшая книжонка издательства «Детская литература» 1970 года. И я стал снова читать. Было интересно, а что же тогда рекомендовали подрастающему поколению?
Прочёл рассказ «Конь с розовой гривой» о жизни в простой крестьянской, лишённой родителей, вовсе не колхозной, семье горячо любимых бабушки и дедушки. Удивился тому, как такое напечатали для начинающих жить. Потом решил: печатали с риском, считая, что дети не поймут содержавшееся между строк. Но и осознал, что Астафьев великий мастер слова.
Во втором же рассказе «Монах в новых штанах» автор сообщает, что его дед имел целого коня и даже работника весьма юного возраста! Куда смотрела Советская власть? Вот и спасибо ей за недогляд.
Однако рассказ смог дочитать только до половины от переполнявших чувств. Там утончённые и глубочайшие описания природы перемежаются с картинами постоянной нищеты не только у него, сироты, но и в полных семьях, где много детей и работников. Эти сцены теперь потрясали до слёз. Почему?
Вероятно, щемящие душу рассказы напомнили мне общностью переживаний и собственное городское детство в 60-е годы с мамой и папой «из прослойки», двумя бабушками и дедушками на удалении, с которыми сближался (без особой личной заинтересованности) на летних каникулах. Если жизнь и не была голодной, но скудной по питанию, несистематическому и однообразно полуфабрикатному. Есть желал всегда. Ещё хотелось шалить (изобретать новые УР), не слушаться старших (когда их нет рядом), есть немытые овощи (прямо с чужой грядки) и пить сырое молоко, совать в рот какую-нибудь дикорастущую траву или плоды, если другие детки делали так же, не ходить в музыкальную школу, носить своё, а не перешитое из чужого, не делать взрослые (неинтересные) дела, не бояться прочей шантрапы, дружить, порой, с кем попало…
В памяти, как и у Астафьева, музыкальный звон бабушкиного сундука и машинка «Зингер», ручку которой и я любил крутить с максимальной скоростью, воображая, что у меня появятся новые трусы или старые штаны с новыми заплатами. А однажды родители меня привели в детский сад в девичьих розовых трусах: мама шить практически не умела и не имела времени – значит, чёрные (!) для мальчиков не продавались. И я очень стеснялся на занятии физкультурой, где мы расхаживали кругами в нижнем белье.
Были у меня и исчезновения из дома со взрослыми детками, граничащие с риском для жизни, особенно на реке: пускание корабликов весной с края одной льдины до другой и хождение по плавням, прыганье с бортика речного судна на соседний и пр. Как мне кажется, схожесть детского эмоционального состояния определила частичную общность нашей писательской манеры (читай: УР – желание растрогать или потрясти читателя).
Бабушка Астафьева сыграла решающую роль в выживании и формировании полезных УР будущего писателя. В том рассказе она говорит внуку слова, которые уже не отзываются в сердцах современных женщин:
«С малых лет в работе, в труде всё. У тяти и у мамы я седьмая была да своих десятину подняла… Это легко только сказать. А вырастить?!»
Но удивительное дело,
«…выходило по её рассказам так, что радостей в её жизни было больше, чем невзгод…Дети родились – радость. Болели дети, но она их травками да кореньями спасала, и не помер ни один – тоже радость. Обновка себе или детям – радость. Урожай на хлеб хороший - радость. Рыбалка была добычливой – радость…»
Разве современным российским женщинам массового типа такое «по плечу» или «по карману»? Вместо родительского инстинкта у них превалирует лишь половой, лишённый своего главного назначения: многие, ох, как многие, не хотят сегодня быть матерями – потому что практически некому их учить преодолевать страх «женской линии» жизни. Если это так, значит, век и более назад женщина была более свободной от ложных устремлений, удовольствий и вредоносных УР. Да умеют ли они сегодня радоваться, бедные и богатые, красивые или обманчиво сексапильные? Нет радости – дети будут нездоровы.
Хотя свободного времени было предостаточно, но к рассказу «Монах в новых штанах» вернулся лишь через двое суток. Там есть такой забавно-поучительный эпизод:
«Курица хохлатка проявила упрямую самостоятельность, где-то втихую нанесла яиц и, не глядя на бабушкин запрет, схоронилась и высиживала потомство».
То есть вместо того, чтобы одарить хозяйку яичками для потребления. Куриных мозгов обычно хватает, чтобы осознать свою главную задачу существования: инстинкт половой в естественной среде обитания не должен доминировать над родительским …
Вновь обратимся к полной отмирающих и нарождающихся УР гражданской жизни без войн и революций. Но и здесь, к примеру, сложным представляется положение очень красивой молодой актрисы, вынужденной на экране одновременно изображать искреннюю любовь и уважение к двум мужьям: одному – бывшему, другому – настоящему, как это показано в сериале «Пёс-2». Для женщины-актрисы из реальной жизни такие отношения закончились бездетностью. Или всё же родительский инстинкт в ней когда-нибудь победит сформировавшийся чрезмерный УР сексапильности, обращённый на «мужей» и продюсерскую мафию?
Красота способна ломать многие правила природы (читай: инстинкты) и общества (читай: УР). В цитированном выше романе В. Скотта[sup]9[/sup] говорится: «Даже строгие пресвитериане…, считавшие всё, что радует взор, ловушкою сатаны, невольно засматривались на красавицу». А отец этой возмутительницы нравов заявляет: «Такая красивая девчонка! Причесалась бы немного – и будешь хоть куда. К такой красотке и судьи не будут строги. Это вот меня, старого чёрта, они готовы вздёрнуть хоть за блошиную шкурку, кровопийцы!»
Инстинкты - известного рода монополисты: если человек жадно ест, то часто утрачивает на время оборонительный или половой инстинкт. В наше время резче обозначился разрыв между половым и родительским инстинктами: увеличение беспорядочных половых связей и половой активности вообще в Европе и России вовсе не ведёт к росту рождаемости и формированию родительского инстинкта. В последнем случае можно заметить связь с усилением инстинкта самосохранения у женщин на фоне провальной научной политики в акушерстве.
[justify]Вместе с тем хорошо известна способность женщин