считай, круглые сутки, чтобы кто-то находился рядом. Желательно, чтобы это был родной сын, конечно. И Он нутром чувствовал эту необходимость, которую, конечно, не мог удовлетворить. И эта невозможность питала естественное нежелание быть рядом с родным человеком, которого Он, все-таки, навещал, пусть и редко.
А тут еще вдруг оказалось, что на железнодорожном вокзале, которым Он пользовался, приезжая к отцу в деревню на электричке, установили металлодетекторы, по сути производя самый настоящий добровольно-принудительный обыск всех и каждого, кто намеревался воспользоваться поездом. За исключением самих себя, любимых, конечно. Мол, мы сотрудники, нам нужно верить на слово, мол, мы же кристально честные, мол, у нас же особый склад ума, мол, мы не можем быть негодяями и подлецами, у которых в кармане какая-нибудь взрывоопасная гадость, мол, мы ангелы с крыльями. Но вы челядь, вы должны карманы выворачивать.
Конечно, это был повод оставаться в городе. Хотя несколько раз Он воспользовался услугами таксистов, чтобы доехать до деревни и обратно, швыряя за каждую поездку в один конец не менее трех тысяч.
Наблюдая форменный пиздец в городе и в обществе в целом, Он вынужден был, до и после своих путешествий по мирам, сформированным в Его сознании музыкой, обращаться в инстанции – министерства и ведомства – с жалобами и выражением своего недовольства. И, кажется, это становилось для Него второй работой – предъявлять претензии чиновникам самого разного ранга, не боясь указывать им их место – СЛУГИ народа. Он чувствовал неподдельную ненависть к ним, к этим созданиям. Он винил их в своем бессилии.
Он знал, что за Ним была правда. Он не боялся всю эту мерзкую чиновничью-административную свору, с которой хотел бы разделаться своими руками.
И вот так получилось (так бывает в жизни), что в какой-то момент на Его пути возникла Диана, будто прямо из воздуха. И не то, чтобы она была Его подружкой, с которой Он намеревался строить какие-то отношения, и Ему было настолько похуй, что никакого потомства после себя этому миру Он оставить не собирался (много чести), мол, не заслужил этот мир Его продолжения с учетом тех реалий, которые Его окружали. Например, алкоголь, который был выбран Его отцом, в конечном счете, наказавший последнего со всей безжалостностью.
Диана занимала какую-то должность в городской администрации. Она лично встречала Его, когда Он приходил на прием к мэру города, прежде занеся в свой блокнот все Его устные претензии по интересующим Его вопросам. Она записала номер Его телефона, сказав, что Он может позвонить ей в любой момент в рабочее время с жалобой.
И пару раз Он действительно ей звонил и жаловался на откровенную глупость, совершаемую коммунальщиками, например, чистку тротуаров в дождь, и она отвечала Ему, записав адрес происходящего действа.
Внешне Диана не была в Его вкусе. Тем не менее, что-то в ней такое имелось, что отложилось в Его сознании, но что делало ее желанной. Потому Он не спешил удалять ее номер из своей телефонной записной книжки.
Спустя всего две-три недели после Его первого личного общения с Дианой Он узнал в очередном телефонном разговоре с отцом о внезапной смерти Валентины Алексеевны, которая до этого момента все еще оставалась почти что гражданской женой последнего, и которая навещала старика каждый день после его выписки из больницы.
Пять лет назад Валька потеряла единственного сына – Валеру, у которого от пьянки печенка разложилась. А два последних месяца Валька провела в походах и поездках по больницам с сердечными проблемами. И вот теперь все, сердце женщины преклонного возраста не выдержало.
Так что сестре приходилось теперь одной приезжать к старику брату и справляться о его здоровье, привозить еду, растапливать печь. Хотя, почему одной? Младшая ее дочь, зачастившая в деревню к матери, так же навещала его, чтобы узнать, как дела. Однако, все прекрасно понимали, что так не могло продолжаться долго, здоровье-то ни у кого не лошадиное, угробленное в деревне каждодневным физическим трудом (когда-то больше, когда-то меньше), и с возрастом обязательно возьмет свое. У сына ее брата были свои дела, он сам был в городе на птичьих правах, не имевший собственного угла (в отличие от двоюродных родственников), а кроме того заработал нешуточные болячки в виде проблем с уровнем сахара в крови.
Тетка сказала Ему однажды, что ее собственные силы были на исходе, так что Ему придеться заменить ее в уходе за Его отцом. И по глазам Его она понимала, что эта перспектива однозначно Его не радовала, и Он не хотел возвращаться в деревню, в дом без удобств (за исключением, конечно, электричества).
Какого хуя сестра, в таком случае, не забирала отца к себе?
Какого хуя Его отец упирался и не желал переехать к ней?
Он не понимал, и Он не мог понять этого, хоть убей. И оттого Он про себя бесился, сдерживая этот гнев глубоко-преглубоко внутри. Он не вмешивался в эту тему, не задавал этих вопросов ни отцу, ни его сестре, прекрасно все понимая без каких-то пояснений.
Таким образом, идея отправить отца в специализированное учреждение была неизбежной.
И Он страшился этой мысли, зная о том, что у Него не было никакой альтернативы, если Он хотел и дальше оставаться в городе и зарабатывать деньги своими руками, чтобы существовать, более-менее, по-людски, а не ходить на то же ведро поссать и посрать.
-У него два варианта: не хочет в интернат, пусть идет к сестре, - категорично заявляла Его мать в общении с сыном по телефону на тему старика, - Почему она его не забирает к себе? Много ли ему надо? Родственники хуевы. Знает, сын городе как бомж: с одной квартиры на другую, знает, некуда, знает, будут по глазам хлестать, мол, вот какой сын нехороший – отца к себе не берет. Что в дурь-то прут? Свое жилье, удобства, а не в этой халупе, которая времен царя Гороха. Блядь, долбоебы.
И Он полностью был с матерью солидарен.
Он никому не рассказывал об этих проблемах, кроме матери, конечно. И то, что происходило в Нем при этом Его молчании, определенно оказывало на Него самого пагубное воздействие.
Но это привычное окружение не замечало в Нем ничего, что могло бы выдать Его переживания и буйство мыслей, посвященных тому, что происходило с Его отцом. Он смеялся, шутил, удачно старался вести себя вполне естественно, как будто не было никаких трудностей в Его жизни. Он оставался самим собой, таким, каким Его привыкли видеть без намеков на проблемы с отцом. Он хотел и продолжал работать, и делал это без каких-то нареканий, что всех устраивало.
Однако, как и мать, в курсе Его переживаний каким-то образом была и Диана. Она оказалась слишком чувствительной к Его мыслям, к Его раздражению, к Его бешенству и недовольству всем и всеми вокруг. Она оказалась слишком чувствительной к Его злобе и ненависти, к Его холодности, в том числе к самому себе, при которой Он хоте подохнуть как можно скорее, чтобы избавиться, наконец, от копившейся внутри Него холодной и жуткой энергии, что рисовала в Его воображении мрачные образы собственной старческой беспомощности, которая была неизбежна. Ведь горб Его не был несокрушимым, а физические силы Его рано или поздно, но однажды иссякнут, оставив Его без заработка и крыши над головой, за которую Он всегда исправно платил (пусть и не без кое-какой помощи матери, не могущей не переживать за родного сына).
И только музыка в Его компьютере оставалась верна Ему.
Такая, как, например, под кодом Ff419. Каждая композиция в его музыкальной коллекции имела свой буквенно-числовой код от английской «Aa» до русской «Яя», обозначавший порядок очередности в папке на жестком диске.
Диана пока не была в курсе Его коллекции, постепенно растущей, можно сказать, день за днем. Он, конечно, не собирался собрать дохуя элементов в ней, но чем больше, тем лучше. Это был Его собственный мир, который Он потихоньку строил, будто готовясь после физической смерти попасть туда, полностью представлявший благодаря своему воображению его устройство. Мир невероятно хрупкий, полностью зависящий от того мира, что окружал Его каждый день и час Его физического существования и понимания. Он не собирался никого впускать в этот мир, даже Диану.
Но вот она как-то позвонила Ему. Сама.
И на удивление для самого себя Он предложил вдруг ей встретиться там-то и там-то, чтобы сходить в какую-нибудь кафешку, а потом прогуляться. И без колебаний Диана приняла Его идею.
Просто часа за три до этого момента Ему позвонил отец и попросил посмотреть в Интернете адреса возможных интернатов для инвалидов.
-Только для инвалидов, а не для престарелых, - уточнил отец.
Хотя он и сам мог найти интересующую его информацию. Он же пользовался Интернетом сам. А если не сам, то это могла сделать и его сестра или племянница. Почему отец обращался с этим вопросом к Нему? Да, пусть это звучит как-то ненормально, но Он имел право задать этот вопрос. Просто потому, что там все умные, все всё давно решили, без Его участия. Хотя, что Он мог бы предложить?
-Ты какой-то напряженный, - поспешила заметить Дина с приветливой улыбкой, когда они встретились на остановке, готовая посвятить Ему часть своего времени, - Кажется, я позвонила вовремя.
-Кажется, так оно и есть, - попытался улыбнуться Он в ответ.
В долю мгновенья вся Его мрачность утратила свою силу, позволив Ему испытать невероятное чувство облегчения. В долю мгновенья Диана приобрела в Его глазах необходимые черты, которые Его устраивали, в долю мгновения Диана как-то физически преобразилась. И будто, она все время и была такой, и просто Он не замечал этого, подчиняясь условиям, ставшим для Него нормой, стандартом Его поведения, стандартом Его мировосприятия.
И вот они уже занимали столик в кафе, где было немало посетителей.
Он взял себе только лишь бутылку холодного зеленого чая, уступив Диане право взять себе небольшой перекус, за который намеревался заплатить сам.
-Что у тебя произошло? – спросила Диана, наконец.
-Я просто хочу расслабиться, - упирался Он, не желая раскрываться перед ней, - Я никогда никого не приглашал вот так посидеть в кафешке за столиком. Надо когда-то начинать, - коротко улыбнулся Он.
-Прямо, совсем никогда и никого? – искренне удивилась Диана.
-Не мое это: мотаться куда-то, ноги бить.
-Так нельзя, - и она назвала Его по имени, - Сидеть в четырех стенах: работа-дом – это не жизнь. Больше как-то на программу похоже. У тебя кое-где на голове седые волосы уже появились. В твоем-то возрасте.
-Я знаю, - кивнул Он головой, заметив седину в зеркале не так давно, и ничуть ей не удивляясь, - Но это все тело. Оно просто не выдерживает того, что внутри все кипит, шипит, и пузырится. Как будто просто не предназначено для этого.
-Ну, то, что внутри тебя, я чувствую. Оно прямо кричит через мегафон. Оно у тебя даже сейчас в голосе, когда ты расслабился.
-Тебе действительно нужно знать о моих трудностях?
-Не думаю, что их сложно представить: ни собственной крыши над головой, ни хорошей работы, ни достойного заработка, - легко перечислила Диана, - Я, конечно, не хочу тебя обидеть. Я знаю, что твой труд крайне нелегкий, что обязательно будут проблемы со здоровьем в качестве последствий.
-Своя-то крыша над головой кое-какая, но есть, - попытался поправить
