немало хорошеньких женщин, действительно заслуживающих Его внимания. С каждой из них Он с немалой долей вероятности мог бы просто пообщаться тет-а-тет, пофлиртовать, восхищенный теми или иными чертами лица или ухоженностью рук и пальцев, густотой волос (причем, для Него не имел значения цвет их, и Ему в равной степени нравились как блондинки, так и брюнетки, так и шатенки), голосом, цветом глаз, и т. д.. Почему же до сих пор Он оставался один? Да все по той же причине своей финансовой несостоятельности, которая помогала Ему избегать неудобных камней на всем пути Его по привычному для Него ровному течению. Он просто привык к тому, чтобы только Ему хватало на жизнь.
Тем не менее, Он понимал, что оставаться одному и дальше Ему становилось все сложнее.
Еще Он понимал, что у Него была возможность забрать отца к себе. Оформить дом в деревне на себя, продать его, подзаработать и добавить, чтобы была необходимая для той же комнаты в общежитии комната с парой диванов в качестве спальных мест. Хоть и тесновато, зато свое, и не надо ждать момента, когда хозяева выставят угол на продажу и дадут пинка под зад. А вполне возможна и квартира в той же хрущевке, тоже своя собственная.
Но что-то останавливало. Что-то проливалось на Него холодным душем, что-то, что Он не мог принять. Наверное, потому, что все оказывалось на самом деле не таким радужным, вопреки Его представлениям и желаниям. Он прекрасно понимал, что означало это присутствие наполовину инвалида старика рядом с Ним. Ему, конечно, требовалось не так много, как если бы он лежал без движения парализованным, однако сам себе поесть он приготовить, естественно, не мог. Или же, к примеру, подстричься, помыться под тем же душем с одной рукой. Много чего такой человек не мог самостоятельно.
Готовка пищи у плиты, которую Он давно заменил на все покупное или на посещение столовых, домашняя уборка, весь этот быт, домашних дел, связанных со стариком наполовину инвалидом, предстали перед Его мысленным взором во всех неприглядных для Него подробностях, требующих от Него ответственности, терпения, усидчивости. Плюс, нельзя было не принимать во внимание Его собственное здоровье. Он боялся осложнений, которые наверняка отправят Его в больницу, таких, как, например, гангрена, которая довольно нередко встречается среди диабетиков. А переживаний, являющихся основным фактором, питающим Его проблемы с уровнем сахара в крови, в Его жизни и так хватало, чтобы Он мог позволить себе дополнительных волнений по поводу старика рядом с Ним. Однажды тот просто закончится у Него на глазах, и это событие пугало больше всего, к которому Он однозначно не был готов. Да, не был.
Итак, Ему было самому до себя.
Ему хватало того, о чем Он должен был переживать.
И даже наличие собственного жилья не снимало тех трудностей, которые наверняка нахлынут на Него вместе с отцом наполовину инвалидом.
Он встречал и знал людей, которые сидели дома и присматривали за собственными родителями, самыми настоящими инвалидами, где запах фекалий давно въелся в обои и мебель, и даже настежь отворенные окна не спасали.
Вот она – подлинная жизнь. Чем не ебаная жестокость бытия?
И это где-нибудь в африканской саванне все просто: сдохнул и остался лежать на том же месте пока до костей не обглодают. А у двуногих, якобы, разумных, все намного сложнее, все намного хлопотнее.
Нет, Он не был готов к этим хлопотам. И Он понимал, что не был готов, даже имея свой собственный угол. И об этом пыталась сказать Ему Диана.
И это она, спустя всего несколько дней после Его возвращения из деревни, где Он впервые навестил своего отца в доме тетки, познакомила Его с Олесей. Она просто приехала к Нему вместе с Олесей. И с первого взгляда Олеся была Ему по сердцу. Не то, чтобы она оказалась невъебенной красавицей, вскружившей Ему голову в первое же мгновенье, отчего у Него глаза просто сверкали. Нет, Олеся была какой-то обычной, какой-то из большинства, лишь небольшая родинка справа над верхней губой придавала ей то, что позволило Ему принять Олесю как родную.
Он помнил из своего детства одноклассницу, у которой тоже имелась над верхней губой родинка, которая была совершенно к месту, которая придавала Его однокласснице немалую долю очарования. Как будто эта незначительная деталь превращала ее (и Олесю) в очень доброе – белое и пушистое – существо, совсем ручное, совсем безобидное, чей взгляд максимально обезоруживает. Улыбка такого существа подобна какому-то теплому родному свету, который накрывает со всех сторон с головой.
Всего одна деталь на круглом лице Олеси, совсем крошечная, и в то же время, кажется, важнейшая, смогла подавить Его раздражение этим шагом Дианы, которая, казалось, поняла Его нежелание каких-либо отношений с женщиной, при котором Он не мог позволить себе столь дорогое удовольствие.
Не мог из-за собственного нежелания – так будет справедливее.
Где-то про себя Он уже представлял Олесю в своих объятьях, чувствуя себя каким-то полноценным, исцеленным от всех недугов, какие только у Него могли быть. В один миг Он утратил это ощущения себя этим отвратным набором внутренностей, вывернутых наружу, внутри которых Он мог находиться и воспринимать себя время от времени. Все это на мгновенье исчезло, забылось, пока Он оставался с Олесей наедине, после того как Диана высадила их обоих у дверей кафетерия.
Олеся была совсем непохожа на Диану внешне, вообще ничего общего с ней не имела. И в тот момент она устраивала Его полностью, подчинив Его себе всего одной-единственной деталью на ее лице. Он старался быть с Олесей вежливым, осторожным в словах, избегая грубых слов и выражений, которые мог допустить в своем общении с Дианой.
Он чувствовал в тот момент себя очень и очень легко. Будто Олеся заставила его болезнь отступить, заставила заткнуться, принудив Его к освобождению от осознания ее наличия. В тот момент в голове Его не было ничего дурного, ничего неприятного или тяжелого, порожденного Ff419 – казалось бы, подлинного источника Его мрачных мыслей, особенно связанных с Его отцом. В тот момент все Его сознание было посвящено Олесе, с которой Он не хотел сейчас расставаться, и больше того, которую хотел привести в свое логово в «Грезах». Олеся устраивала Его в этом месте.
И Он наблюдал широкие ее глаза, которыми Олеся смотрела на Него, боясь моргнуть лишний раз. Как будто она оказалась где-то в ином измерении, где только Он мог быть надежным проводником ее, благодаря которому у Олеси оставался уверенный шанс просто быть. Он же хоть и старался выглядеть культурно и цивилизованно, все же только старался. И простота Его сквозила из него как из всех щелей. Но именно простота и делала свое благотворное для них обоих дело. Будто этой простоты Олесе и не хватало в привычной для нее жизни, внезапно обнаруженной (простоты) в Его обличье.
Что Диана рассказала Олесе о Нем, Он мог только догадываться. Но наверняка Диана упомянула о Его седине. Он ведь не снимал перед Олесей модную кепку, а она не задавала Ему напрашивающихся сами собой вопросов.
Как-то быстро и легко Он утратил все стеснение, какое только могло быть в Нем по отношению к этой молодой женщине.
Ему было наплевать даже на то, что Олеся являлась сотрудницей банка, заведения, которое просто корежило все Его сознание, едва Он слышал только лишь одно это слово – банк. Он ведь, кажется, переругался со всеми сотрудниками всех банковских представительств, по телефону оскорбил каждого оператора, с особым удовольствием называя их пидарасами и сучками ебаными, которым следовало бы «ебальники расшибать о дверной косяк». Он не стеснялся ни оскорблений, ни откровенных угроз, понимая, что у Него были весомые аргументы против всей этой кодлы в любом суде. Повторимся, ОНИ были виновны в Его проблемах, в том числе, касающихся невозможности как-то помочь Его отцу. Он ненавидел их неприкрытой ненавистью, как простых мелких клерков, так и так называемых руководителей, так и всех тех, кто позволил этой шушере рулить в Его стране, так и тех, кто молчал и безропотно принимал этот мерзкий пиздец.
Олеся, оказывается, была одной из тех, кого Он даже за людей не считал, и с удовольствием готов был вытирать о них ноги.
Но довольно быстро Он нашел с Олесей общий язык, а ее плотное, почти пухлое телосложение так и призывало Его схватить и заключить Олесю в крепкие страстные объятья. Он чувствовал, что Олеся, как говорится, была Его. Как в поговорке «по Сеньке шапка», так и Олеся оказалась будто под Него, и Он мог говорить с ней о чем угодно.
И они говорили, в том числе, о музыке, стоило только в кафетерии заиграть приятной расслабляющей мелодии.
И Он похвастался перед Олесей своей музыкальной коллекцией, в которой можно было отыскать немало расслабляющего сознание материала. Олесе нравилась легкая приятная музыка, нравилась даже больше классики, которую она тоже с охотой воспринимала.
Естественно, что Олеся интересовалась любимчиками в Его коллекции – музыкой, которая нравилась Ему больше среди всего собранного Им разнообразия, которую Он прослушивал чаще всего. И конечно, что в Его коллекции было что-то, что, так или иначе, нравилось Ему больше всего прочего, хотя Он включал в свою фонотеку все, что ласкало Ему слух.
Но в тот момент, Он не упоминал об Ff419, которая вдруг первой пришла Ему на ум, и Он осознал, что это была музыкальная тема, внезапно поднявшаяся в Его топе на самый верх. Как будто только ради нее одной и собирал долгое время свою коллекцию. Он пришел к этой мысли невероятно внезапно, в общении с Олесей, но не испытывал по этому поводу никакого дискомфорта. Так, словно знал об этом, и в какой-то момент должен был рассказать кому-то (почему не ей?) о том, что Ему было известно.
Вернувшись же в свою кибитку в «Грезах», Он с удивлением обнаружил прежний свой цвет волос, будто и не было никакой седины несколько часов назад. Он провел с Олесей всего-то часа два-три общения, и за это время облегчение и удовлетворенность овладели Им настолько, что исправили этот неожиданный дефект в Его внешности. Он обменялся с Олесей телефонами, Он думал о ней, Он ждал ее звонка, и Олеся позвонила уже под вечер, чтобы пожелать Ему спокойной ночи. И Он сделал то же самое.
И Он очень хорошо помнил, что во сне Он вновь был внутри того жуткого существа, от которого в то же время пытался спрятаться как можно надежнее. Он очень хорошо помнил, что не чувствовал в тот момент ничего похожего на панику или ужас, по сути оставаясь сторонним наблюдателем всего этого действа, неожиданной третьей стороной.
Тем не менее, найдя в своей фонотеке Ff419 с намерением послушать трек после своего пробуждения, казалось, уверенный в чем-то, Он, однако, услышал то же самое звучание, что продолжал помнить во сне. И теперь некое чувство отстраненности овладевало им все то время, что Он провел с наушниками на голове, прослушивая вышеуказанный трек. Как будто Он больше ничего не помнил из того, что хранилось в Его музыкальной коллекции. Ff419 будто забрал все Его воспоминания и знания о том, что Он собрал за много лет в свою фонотеку. Ff419 вообще забрал все Его осознание себя в окружающей Его реальности.
И потом были какие-то мгновения Его восприятия окружающей
