Ff419

врагов народа. Этот конфликт Ему на хуй не нужен был, однако все внутри Него было настроено устроить скандал, Он просто не смог бы избежать его.
А там, конечно, и ментовка, и вполне возможно, что и дурка. Так что на хуй.
К тому же, такси оказывалось намного скоростнее электрички, не совершающее остановок на всем пути следования из точки А в точку Б.
И вот примерно через час Он вылез из машины возле дома тетки. В доме бабки хранилась черно-белое фото ее дочери в годы молодости. И в годы молодости Галина Петровна была прекрасна, на Его вкус. И внешне от своей матери и дочь (Его тетка), и сын (Его отец) унаследовали катастрофически мало черт, и даже на лицо почти не имели между собой никакого сходства. Годы же мало исказили внешность Галины Петровны, в какой-то степени она оставалась все так же хороша собой. Она нравилась Ему как женщина, что тут было скрывать.
Это был ЕЕ дом, куда Галина Петровна привела своего мужа – Илюшу, которого терпела уже много лет. В доме Галины Петровны всегда царил порядок. ВСЕГДА. Всегда все находилось на своем месте, всегда все было прибрано, всегда было чисто, всегда было аккуратно. В доме Галины Петровны всегда царили покой и умиротворение. Здесь, в этом небольшом царстве покоя и умиротворения, встретила смерть ее мать, и, наверное, это место было лучшим смертным для нее одром из всех возможных.
Теперь же в комнате, год доживала свой век ее мать, поселился ее брат, которому не требовалось много. В комнате имелась хорошая дверь, в закрытом виде превращавшая это уютное небольшое пространство в отдельный мир. Снабженный все тем же плоским телевизором и ПК, чтобы при помощи Интернета наблюдать футбольные и хоккейные матчи второго дивизиона, Его отец будто поселился в какой-то автономии внутри государства. Он старался выходить из комнаты только по нужде или, чтобы помыться. Даже еду старику приносили, и это была его воля, чтобы не появляться на кухне.
И это казалось намного приятнее в сравнении с пленом дома инвалидов и престарелых где-то в Тьмутаракани, который слишком похож на некий лепрозорий, место, в котором содержатся прокаженные со строгим табу находиться рядом с родными и близкими им людьми. Все равно, что тюрьма с крайне ограниченными возможностями.
Их ведь и могут ударить там, и наверняка бьют, и обирают, и еще хуй знает что могут делать, понимая беззащитность своих подопечных. Вот именно, что их считают своими, считают своей собственностью, с которой можно поступать как угодно. Это списанные люди, и даже не люди, так, биологический материал. Недаром же куча кино снято на эту тему, мол, нельзя отказываться от своих родителей, нельзя бросать их, нельзя обрекать их на эту изоляцию в угоду своим интересам.
Жаль только, что не упоминается факт бомжовского существования их детей, когда нет своего угла. Важно: угла с ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ условиями существования, когда ЕСТЬ возможность достойного ухода, а не из тазика поливать, чтобы помыть и подмыть. 21-ый, сука, век на дворе – ДОМА, СУКА, С ПЕЧНЫМ ОТОПЛЕНИЕМ, ЕБИ ВАШУ МАТЬ! Туалет, сука, на улице, чтобы жопу зимой морозить, замерзшая колонка или колодец за километр, пропан в баллонах, который может въебать из-за банального недокрученного редуктора. Плюс, постоянный огород и домашняя живность. Это значит, что просто не хватит сил на все и на всех.
Вот именно, что уход должен быть при соответствующих условиях. Когда ЕСТЬ, сука, эта ебучая возможность.
Про себя Он понимал и чувствовал, что Его отцу хотелось бы быть рядом с Ним, с любимым «сыной». И даже при новых, в общем-то, комфортных условиях старик чувствовал себя как-то не очень. Хотя, конечно, это было намного легче его постоянного пребывания в одиночестве, пусть ему и звонили, к нему приезжали, ему привозили еду, с ним как-то возились.
Когда-то Его отец проебал эту возможность дать своему ребенку шанс на собственное жилье с человеческими условиями, и он понимал, что он проебал этот момент со своей ебучей пьянкой.  
Он же был нужен своему отцу. Но в то же время отец хотел, чтобы любимый «сына» работал и зарабатывал, чтобы не пошел по этой пьяной стезе и не повторил этот ужасный путь. Да и нельзя Ему было употреблять алкоголь с Его-то проблемами с уровнем сахара. Он не должен был побираться, Он не должен был шастать по помойкам в поисках чего-нибудь съестного, просить милостыню где-нибудь в подземном переходе, связавшись с нехорошей компанией.
И Галина Петровна, и Илья Никитич – ее муж до гробовой доски, и Его отец были удивлены Его поседевшей головой, которую Он не мог не обнажить, понимая, что постоянное ношение головного убора только раздует их интерес. Да и не чужие, вроде, люди. Конечно, Он предупредил их об этих изменениях в Его внешности, тем не менее, визуальное восприятие Его седины произвело на них куда большее впечатление в сравнении с устным ее описанием.
Галина Петровна не держала на Него никаких обид за это неучастие Его в жизни отца. Она получала за него пенсию по инвалидности, на нее и содержала своего брата. Много ли ему было нужно? Тем паче, что бутылка коньячка всегда стояла у него на столе. Будто инвалидность ничему его не научила.
Любимый «сына» приехал, привез отцу фруктов, сигарет, еще чего-то, хотя никто Его об этом не просил. Он должен был подготовиться. Галина Петровна накормила Его довольно сытно, как будто родного сына, довольная Его приездом.
Однако Он почему-то не был уверен в том комфорте, какой Он должен был испытывать в более-менее домашних стенах. В голове Его была уверенность в некоей фальшивости, в недосказанности. Как будто что-то скрывалось от Него в стенах дома родной тетки, и это что-то Он должен был знать, и в то же время Ему было знать об этом вовсе необязательно. Он чувствовал, что эта недосказанность просто должна была быть в Его голове, в Его мыслях и предположениях, в то время как подробности ее Его словно и не касались.
Галина Петровна говорила с Ним о доме, в котором Он был прописан. Ему необходимо было задуматься о том, что этот дом, хотя и имел печное отопление, и не был подключен ни к газовой трубе, ни к канализации, оставаясь по факту хибарой, все-таки, должен был достаться Ему. Мол, что отец? Мол, сколько Его отец еще мог протянуть с его-то физической неполноценностью? Мол, а вдруг завтра? Мол, а вдруг завтра не станет самой Галины Петровны с ее-то пенсионным возрастом? Мол, теперь Он должен был быть хозяином.
Только, по факту, Ему этот дом не был нужен. Ему бы снести эту хибару в ноль, да построить на ее месте крепкий дом, из кирпича, со всеми коммуникациями. С учетом уровня инфляции и прочих экономических и хуических факторов, Ему нужно было вложить во все эти дела миллионов десять, ну, чуть меньше. Не проще ли было купить уже готовый дом, как сделал, например, один из Его знакомых, который отдал всего-то пять мультов? У Него же не было ни десяти миллионов, ни пяти миллионов, даже четверти миллиона. У Него был лишь голый хер, который обычно доедают без соли. Так что все, что Он мог бы сделать – продать этот дом вместе с землей, чтобы попытаться, за счет долгов, естественно, купить комнату в общежитии. И это было бы пределом Его возможностей.
-Ну как съездил? Как там отец? – интересовалась Диана, навестив на следующий вечер после работы.
-Как всегда все хреново, - не стал ничего приукрашивать Он, излагая свои опасения и выводы такими, какими Он их видел, - Речь зашла о доме.
-Который с печкой?
-Да, о нем. Я прописан там. Его нужно оформлять на меня как на владельца.
-Он тебе нужен? – Диана будто мысли Его читала.
-Какой-никакой, но это дом…
-Ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? – остановила Его Диана, прекрасно чувствуя эту баланду.
И ее вопрос был подобен звонкой и болезненной оплеухе.
-Ну, хоть какой-то угол, - все же попытался настоять Он.
-Вот именно – угол, - с усмешкой поддакнула Диана, - И ты знаешь, что у тебя нет ни малейшего желания там находиться. Ты не деревенский человек. Просто тебе необходимо выбираться за пределы каменных джунглей, и это нормально. Однако твое место здесь, в городе.
-Осталось только найти это самое место, - хмыкнул Он.
-Илья платит тебе хорошие деньги, и пока есть возможность, откладывай. Уверена, за то время, пока ты здесь, ты соберешь приличную сумму, которую сможешь добавить к той, какая будет у тебя от продажи этого угла в деревне. На комнату в общежитии тебе уж точно хватит. Если постараться, то можно найти такую, где не будет никакой ненужной живности. А если-если постараться, то можно приобрести и небольшую квартиру в хрущевке.
-Умеешь вдохновить, - с сарказмом улыбнулся Он.
-Работать надо, - коротко ответствовала Диана и не замедлила повторить свой вопрос, - Как отец?
-Я думаю, его скоро не станет, - без утайки выдохнул Он, - Я думаю, тетка забрала его именно для этого. И отец это знает… Отец как-то сказал мне в один из прошлых моих визитов, что мучается сам и не дает покоя окружающим, - поспешил прокомментировать Он свои слова.
-Это заявление человека, практически неподготовленного к последствиям его прошлой жизни, полной алкоголя.
-Мне от этого не легче…
-Вот поэтому ты и нагнетаешь страстей, - заключила Диана, - Не надо тебе загоняться и никого преждевременно хоронить.
-Очень может быть, что я действительно загоняюсь, - только кивнул Он, - Надо занять голову чем-то отстраненным. Шли бы они все далеко и надолго.
-Может, тебе стоит обзавестись подружкой?
-На подружку деньги нужны, которых и так нет, - сходу отмел Он.
-Не так уж много денег и нужно, - хладнокровно прокомментировала Диана, - Да, есть такие, которым сколько ни дай – мало на себя любимых: тряпки и понты.
-И потом, куда я ее приведу? Сюда? Давай сначала я отработаю обговоренное с Ильей время, пока он не вернется, потом будут разговоры и о подружках, и хренушках, и обо всем остальном.
-Ну, хорошо, - улыбнулась Диана, - Давай, как ты хочешь.
На самом деле, Его аргументы являлись отличным предлогом обрывать любые разговоры на эту тему.
Где-то глубоко внутри (и Он отлично чувствовал эту глубину) Он хотел бы серьезных отношений. Он хотел бы этой заботы, этих ласок, этих волнений и чувств, когда Ему становилось бы тепло уже оттого, что кто-то думал о Нем, кто всегда бы Его ждал. Он хотел этого просто из-за того, что обычная природная физиология, от которой невозможно уйти. А в голове тем временем было какое-то отвращение. В голове хранилось и так же не могло никуда деться восприятие собственного тела в качестве набора (дефективного) кишок.
В голове Его не прекращалось доминирование Ff419, чье подлинное звучание Он перенеслось из сна в Его память, вновь и вновь возвращая Его к отвратности правил и законов природы.
С того момента Его пробуждения уже с сединой на голове, Он на какие-то мгновенья чувствовал себя внутри жуткой сущности, чей голос во сне и заставил Его поседеть. Он даже мог быть уверенным в том, что подлинная форма Ff419, от которой во сне стоило бежать без оглядки, и не достичь того места, где можно было бы чувствовать себя защищенным от нее, являлась Им самим. И подлинник Его представлялся в Его же воображении вывернутым наизнанку Его собственным нутром, Его собственными внутренностями, которые можно встретить в учебнике по анатомии или в стенах медицинских учреждений.
Вот видел Он