шоссе возвращался. Он мороженое в своей жизни только пару раз ел, не то чтобы икру.
— Вы любили его?
Кузьмич вытер одинокую горькую слезу.
— Ваню?.. Сына?.. Больше жизни! Если бы можно было время, как кино назад открутить, сам вместо него под колеса того негодяя лег бы! Эх, Ванечка! Сейчас бы ему тридцать лет было!
— У вас есть еще дети?
— Конечно. Не без этого добра — Серега. В городе, в Белозерске, на молокозаводе работает. По автоматике. Он вроде не любил Ваню, дрались очень в детстве. А как помер тот, места себе целый год не находил. Мучился, тосковал. Ребята все такие. Скупы на братскую любовь. Теперь у самого двое. Один — Ванька, — в честь старшего брата. Видал, как получилось?! Жизнь. Трудная, несправедливая. Вот расскажите, правду говорят… есть жизнь после жизни? Какие знания у вас на этот счет имеются?
Флу присела рядышком.
— Люди Земли проживают примерно семьдесят лет и умирают. Но превращается в прах только оболочка, тело. Человек, умерший на Земле, рождается вновь и живет другой, счастливой, неведомой вам жизнью. Пришедший с цепью грехов долго искупает их, а некоторые несут кару вечно. У нас средняя продолжительность жизни 800—1000 лет.
— Ничего себе! Сколько мучиться! — присвистнул Кузьмич.
— Отчего же?! Человек все это время молод и крепок.
— Тогда конечно!
— Земная жизнь человека — это жизнь в зачатке, в зародыше, — Флу сложила ладонь в кулак. — Сравним человека с зерном злака. Брошенное в землю, оно начнет прорастать, потом выходит на свет. Проживший земную жизнь человек — зерно. Зерно умирает, оставив в земле оболочку, но превращается в растение. После положенного срока человек резко стареет и умирает, то есть опять переходит в состояние семени. Оно будет заложено в человека, начинающего прорастать, то есть в родившегося на Земле. Так идет процесс умирания и оживания человека, своеобразный круговорот, ведь в природе ничего не исчезает.
— Спасибо. Все очень доступно объяснили.
— Старалась.
— Значит, и Ваню моего я могу повстречать лет через… триста. Узнаю ли?!
— Зачем долго ждать? Можете встретиться с ним, если хотите.
— Не может быть!
— Невозможного нет.
— Умоляю вас! Пожалуйста, хоть на минуточку…
Флу утвердительно качнула головой.
Вскоре открылась дверь в корпусе, и из нее вышел его сын. Он выглядел так же, как и в год своей смерти.
Кузьмич застыл в оцепенении. Потом вскочил с кресла, подбежал к нему, стал на колени и, заплакав, обнял.
— Ваня-Ванечка! Ро;дный! Сын! Почему же ты, Ваня, не придешь нас проведать, мамка до сих пор плачет и думает, тебя совсем нет. Слышишь?!.. Ты должен обязательно к нам прийти хотя бы дня на два, и тетя тебя отпустит...
Молотков сквозь слезы с надеждой посмотрел на Флу. И та кивнула в знак согласия.
— Хорошо, папа, я приду как-нибудь; в другой раз я побуду дольше, а сейчас я пойду, меня ждут. Мамке скажи: пусть не плачет, мне здесь очень хорошо, — ответил холодно Ваня.
Расстроенный Кузьмич горячо поцеловал сына, и тот молча удалился в ту же дверь.
Отец бросился за ним, но сам не понимая почему, вдруг забыл про него.
В другой комнате он увидел длинный ряд кресел, обитых малиновым бархатом и с десяток сидящих на них опрятных мальчиков в возрасте его сына. Перед ними стол, заправленный белой скатертью во всю длину, а перед столом лесную лужайку, на которой паслось стадо косуль.
Девчонки-подростки играли в сторонке. Они смеялись, были в белых одинаковых сарафанах, с широкими лентами на головах. Зелень была светлой, как весной. Небо было чистое и голубое...
Село Сотниково жило по своим законам, выработанным необходимостью бренного бытия за две сотни лет, с момента своего основания славным помещиком Роговым.
Трудно понять, но за эти годы, действительно ничего здесь не изменилось. Почти ничего. Стало хуже! Лет пять, как растащили последние кирпичи с развалин шикарной помещичьей усадьбы. Понятное дело, — не заживающая восемьдесят лет рана от воспоминаний о тиране, — церковь то зачем разрушили?! До революции к селу вела прекрасная дорога, выложенная круглым булыжником, а теперь тяжелые трактора К-700 сделали свое черное дело. Только пешком можно добраться до деревни. И только в светлое время суток. Летом утонешь по неосторожности в колее жирной грязи, а зимой волки напасть могут. В позапрошлую зиму съели они почтальона Валю, вместе с ее кожаной сумкой. Тут-то задумались односельчане церковь восстановить. Пустое. До сих пор стоит в лесах. А так жизнь, как жизнь. Впрочем, Сотниково всегда было перспективным. Даже дети рождались.
В доме из силикатного кирпича — единственном наследии перестройки, перед зеркалом стоял местный школьник Гена Гостюхин и с удовольствием брился.
В ванную комнату зашла его мать за тазом для белья и с любовью погладила сына по кудрявой голове.
— Шкода моя! Говорила, не спеши бриться! Начал уж слишком рано.
— Мам, что я, виноват?! Смотри, какая щетина выросла. Я и так не каждый день! Не смотри, а то обрежусь.
— Не каждый день! А я говорю — не надо было начинать. Как первый раз побрился, — волосы и полезли. Отец твой только в армии начал.
— Мам, не ругайся ты! А то бороду отпускать буду.
В ванную комнату заглянула сестра Гены — десятилетняя егоза Галя с наушниками от плейера на шее.
— Бороду!.. Ишь, чего удумал?! Еще не хватало в школу с бородой ходить! Карабас Барабас!
Гена с силой захлопнул перед носом сестры дверь ванной.
— Сколько можно говорить — когда я в ванной, не заходить. Никому! Я уже взрослый. Я же к вам не лезу!
— Ой, ой, ой! Взрослый нашелся! Карабас Барабас! — передразнила его сестра. Мам! Он опять Алинку на мотоцикле катать весь день будет! Смотри как готовится!
— Сплетница! — выкрикнул Гена.
Приоткрыв дверь, он успел мазануть пеной Галкин веснушчатый нос.
— Мам, а чего он мажется! Деловой! Жених и невеста! Объелись теста!
— Ребята, не ссорьтесь! — ответила с балкона мать со связкой прищепок на шее. — Ты, Гена защищать ее должен! А ты обижаешь! Правда! Как эта городская вертихвостка Алинка приехала, дома почти не бываешь!
— Мам, не надо про Алинку! Ладно?! — Гена обильно полился лосьоном. И отнял у Гали свой плейер. — Дай сюда, не бери без спросу! Потом, надев наушники, стремительно вышел из дома. — Пока!
Парень лихо завел красный мотоцикл и растворился в клубах пыли. На краю деревни его поджидала расфуфыренная девочка — Алина.
На борту НЛО, улетавшего в неведомые дали, Кузьмич и Флу продолжали свой разговор.
— Знаете, Флу, я давно хочу спросить: какая у вас цель? Какие планы насчет меня? Имейте в виду, я не хочу надолго покидать Землю. Мать слишком стара, жена моя — Лидия Васильевна, поди, беспокоится уже, — Кузьмич с тревогой посмотрел на часы. — Ничего не понимаю, сколько времени прошло?
— Время — относительное понятие, — она заглянула на наручные часы Кузьмича. Стрелки его часов неистово закрутились вокруг своей оси. — Судя по вашим часам — двадцать минут.
— Как двадцать минут?! Постойте!
Флу остановилась посреди круглого зала.
— Но я здесь уже часов десять! — заметил ей Молотков.
— Вот видите. Все в мире относительно. Есть миры, где не ощущается хода времени. Есть миры, где его нет совсем. Есть миры, где оно, время, запускается только по вашему желанию. И есть миры, где, собственно, и материи-то нет, кроме времени. Не сложно объясняю?
Кузьмич стал поправлять потертый от времени ремешок, видавших виды часов, тот расстегнулся, и часы соскользнули на пол. Корабль легко качнуло. Еще мгновение, и часы провалились в одну из ячеек пола, из которых тот был буквально соткан, как соты. Кузьмич увидел, как они долго-долго падали в светя-щуюся бездну. И ему стало страшно от ощущения колоссальных размеров летающего объекта.
— Не отчаивайтесь. Они не скоро упадут. И никогда не разобьются. Но я вам постараюсь вернуть такие же!
— Пустое! Таких теперь не купишь. Командирские, сорокового года! Все, что от отца осталось. Жаль. И что значит — никогда не разобьются?
Они подошли к огромному иллюминатору из которого была отлично видна его голубая планета Земля. Прекрасный вид ближнего космоса завораживал. Флу продолжала.
— Это значит только то, что они никогда не долетят до дна, потому, что его попросту нет. Пять минут назад, по вашей системе времяисчисления, мы присты-ковались к Ковчегу — мультиплатформе. Теперь у вас будет возможность получить некоторую информацию о Космосе и Вселенной.
Настроение Кузьмича изменилось. И часы было жалко, и себя. Понял он, что не больно сильно считаются с ним — «вон куда увезли, супротив его воли».
— Уж и не знаю, как вас благодарить… За эти знания. Нужны они мне?! Откуда, скажи на милость, вы решили, что я такой любознательный? Почему бы вам ученого какого не взять на борт, академика, артиста известного, из правительства чиновника, наконец? Им-то, наверное, нужнее будет. Они потом смогут все чин по чину рассказать про вас, обрисовать квалифицированно братьев по Разуму. Им больше поверят. Почему мне такие честь и участь выпали?!
— Нам нет смысла что-либо доказывать землянам. К тому же многие ваши земные руководители давно сотрудничают с нами. Иначе не избежать было человечеству самоликвидации. Нам нет резона промывать мозги вашим ученым. Ибо заставить их сомневаться, а сомнение — основное качество истинных исследователей, просто невозможно. Они сами должны прийти к пересмотру многих доктрин, господствующих в вашей науке. Такое время должно наступить. Иначе ваша цивилизация погибнет.
— Погибнет?!— с трагизмом переспросил Александр Кузьмич.
— Земные ресурсы на грани полного истощения. Поиски новых видов энергии и технологий невозможны без глобальной перестройки сознания.
— Да, возможно, милая барышня, но из этого не ясно — зачем вам я?!
— Я просто решила помочь.
— Спасибо огромное. Низко кланяюсь! — съязвил Молотков и поклонился
