вижу. Ты еще не успел первого оправдания сказать, а я уже усек, что ты есть – ментовская шлюха! Ладно, пожалею твою молодость, очко тебе рвать не станем, но дерьмом тебя вдоволь накормят, чтобы ты помнил весь свой срок того самого Болта.
Пацаны угрожающе пододвинулись к Жарову, и один из них предложил, как следует прессануть его. Дрон рассудил разумно:
– Пацаны, ночью будет сходка, а она куда важней, чем добыча справедливости из задницы этого урода. С ним в зоне разберутся. А теперь вали из хаты, прихвостень комсюцкий, – с отвращение произнес вор.
Жаров забарабанил в дверь, и когда надзиратели открыли камеру, без разговоров выломился в коридор.
– Проткнул бы ему глаз? – спросил Дрон Серегу.
– Не знаю, но в какой-то момент хотелось.
– Молодец, что не врешь. Завалить человека не так-то просто, нужно дух многотонный иметь и полную уверенность в своей правоте.
– Здесь хоть в баню водят?– спросил Макар, не разу не сидевший в здешнем ШИЗО.
– Раз в неделю, и то под душ загоняют, обзывая эту помывку баней,– ответил Крот.
– За отказ – пахать на государство, тоже БУР дают? – спросил Макар.
–Конечно,– отвечал Дрон,– отсидишь три раза по пятнадцать и прикроют на усмотрение хозяина, когда дадут два, а то и три месяца. Особо дерзким – таким, как я, преподносят сразу шесть месяцев ПКТ.
– А как там кормят, тоже летные дни бывают? – спросил Серега.
– Не - е, там три раза в день жрать дают, и прогулка один час с выносом параши. Курить разрешают, передачки запрещены, а писать письма можно два в месяц и получать в неограниченном количестве. А ты что, пацан, почву себе подготавливаешь? – улыбаясь, спросил Дрон.
– Да мало ли что.
– Ну-ну,– продолжал вор,– это еще полбеды, а вот когда выходишь после БУРа, глотнешь свежего воздуха и если не сломался, то тебя опять гасят в изолятор, как известь. Заметь – все по обычному кругу и так до трех раз, как говорится "через матрац". А вы заметили?
Почему-то все их козни в виде ментовского пресса действуют до трех раз, как будто четвертого раза не существует.
– А дальше,– продолжал интересоваться Сергей.
– Зоновская мусарня направляет дело в суд и ходатайствует, чтобы отрицалу перевели в тюрьму закрытого типа, для содержания злостных нарушителей режима содержания и особо опасных преступников. Во так нас боятся и клеймят, как врагов народа. Суд выносит свой вердикт и отбываешь ты этапом в крытый острог до конца срока, а когда и возвращается в зону, но такое случается очень редко, какому хозяину зоны нужен такой "кадр". Что касается общего режима, то самых рьяных, отрицающих правила и распорядки системы, отправляют в "Елецкий централ". Незавидная участь уготовлена там бродяжне. По данным, поступающим нам – ворам, люди идут в ту крытку, как к себе домой, а на самом деле их там ждет «земной ад». Вот так и ушел Колдун. Елецкая крытая – самый натуральный большевицкий застенок.
– Страшнее Томской, Новосибирской или Тобольской тюрьмы? – спросил Макар, пытаясь сравнить, – конечно, я имел в виду предвоенные годы и после.
– Ты еще о Печере и Енисее скажи, где Советы сотнями каторжан в трюмах барж на дно спускали.
– А зачем?– с ужасом спросил Серега - пацан.
– На тот момент большевики считали многих арестантов «врагами народа», и вместо того, чтобы угонять подальше на восток или север, большесрочников или неоднократно судимых, топили вместе с баржами. Ладно – это тема сложная и долгая, если будет время, мы об этом еще поговорим, а сейчас я хочу вот о чем: я принципиально отношусь к коренным переменам в этой зоне. Рано или поздно, но здесь нужно устанавливать наш порядок: активистов определять в стойло и вытеснять из зоны, зажравшихся бугров вместе с поварами тоже в «слив». Блатных, не соблюдающих тюремных законов – развенчивать и распределять по мужицким семьям, а беспредельщиков – по петушиным.
Я вижу в зоне мало смышленых и авторитетных пацанов, разбирающихся в иерархических лестницах, ведущих на вершину воровского мира. По поступкам и по разговорам, конечно можно определить небольшое количество правильных людей. Я понимаю, что времена тяжелые, чтобы собираться на воровские сходки в зонах с общим режимом и справедливо вести дела. Практически – это невозможно. Мой заход в зону является строгим исключением. Здесь пацанов учить нужно, разжевывать и ложить в рот, мало тех, кто на лету схватывает.
Говорили мне воровские собратья: «Нахлебаешься ты с этим спецлютым режимом», но я отстаивал свою точку зрения: кому-то нужно поднимать авторитет воров и на общаке, а иначе зона за зоной превратятся в комсюцкие и пионерские лагеря. Начальство будет диктовать свои законы, и какая ментовская рука щедро одарит, ту старательнее и вылижут зэка. За досрочное освобождение могут и честь, и совесть свою променять. За пайку хлеба из добротной пшеницы, могут и зад свой подставить, а что! Наверно лет через двадцать, тридцать слово "козел" будет произноситься, как за "Здравствуй". Понятие о мужской чести уйдет за пределы естественного понимания.
– Ну, Леха, ты уж совсем загнул,– возразил Макар.
– А ты из-за угла наблюдал за молодежью? Ты слышал, как они друг- друга херами полощут! Это что? Нормальное общение! Так вот Макар, я о старых кадрах речь веду, почитающих воровские законы и которые продолжают нести свой крест.
В юности на примере старших авторитетных воров, я постигал все аз - да буки – все воровские науки, и кое-какие правила поставил под сомнение. Не только, считающий себя вором, и просидевший всю жизнь в тюрьме, может слыть авторитетом, а в основном тот, кто поменял все блага, соблазны, на идейные соображения. Умные, уважаемые воры умело держат общаки, и видят намного дальше своего носа. Иные "ходоки" (заключенные) более грамотнее и образованнее государственных, туполобых чиновников, способных лишь на репрессии, да подавление инакомыслия. А сколько затесавшихся среди истинных воров? Пригревшихся возле общака и хлебающих из него безмерно. Случайные, амбициозные горлопаны, пытающиеся приобрести свое положение в воровском мире – вот кого нужно отметать от нормальных людей.
У меня ничего материального нет, есть только честь, понятия и воровской закон. Многие воры не согласятся со мной, потому - что я отступаю по мелочам, давая недобросовестным блатным вершить чьи-то судьбы, но я считаю это поправимым, все можно исправить. Только беспределу нет места среди братвы, за такие промахи, кто- либо должен поплатится своей честью, а кто и головой. Я знаю, что с меня спросят за все косяки, которые могу допустить в этой зоне или еще где-то. На других командировках, где авторитетов больше, там и спрашивают с нас, но только свои, которым положено по воровским законам вершить справедливый суд. Здесь я один и полагаться должен на свою совесть, на грамотность разборов и на смышленость молодых пацанов.
Все притихли, понимая, что для Дрона эти слова не были пустыми и несли в себе мудрость и опыт. Макар, успевший захватить систему ГУЛАГа, сразу же уловил суть Дроновских убеждений и сравнил их с прошлыми временами.
– Неистребима система мусорская, а с ней вместе и мы,– высказался коротко Макар и, пожалуй, первый раз остался серьезен, – а если охарактеризовать систему с людской точки зрения, то я бы сказал так: отпихни – рядом стоящего, облей помоями нижнего, и опасайся верхнего – на этом поставлена ментовская власть и актив зон.
Дронов снова оглядел стены камеры и, как бы подтверждая слова Макара, заговорил:
– Сколько через эти стены суждено пройти народу? Сотни, тысячи, десятки тысяч людей. Сколько судеб сломает этот ненасытный режим? Превратив кого-то в безвольных шестерок, в озлобленных мстительных зверей, а других в униженных и оскорбленных. А кого-то из зэков, мало, что понимающих в этой безумной круговерти, в безропотных исполнителей: дневных, месячных, квартальных норм выработки, посильных только крепкому рабочему люду, а не доходягам, которых гноят в этих стенах. Чтобы обточить норму ключей, нужно пахать в три смены, а за невыполнение тоже грозит наказание. Так что, был бы повод посадить сюда, а как сгноить работягу мусорская система знает четко. Этому их учат всю жизнь. Знаете, какую памятку дают тем, кто проходит инструктаж при приеме на службу в тюремную систему? Заключенный – это враг! Поступающие на работу и службу в закрытые учреждения получают формуляр, где ясно прописано, что осужденный является чуждым элементом, не способным к исправлению, и потому против него должны применяться все средства и силы, чтобы подавить в нем признаки свободолюбия и человеческой гордости. Соответственно обращение к ним должно быть, как к скотам, не понимающим законов общества. А теперь делайте вывод: разве может изначально система мусоров поставить на путь исправления человека.
– Если сам не захочет, никакая система не сможет,– подтвердил Макар,– я двадцать три года после последнего срока ни куда не лез, даже завязал со своим любимым промыслом – карманом. Пока была семья, еще держался, а как только жена с дочерью ушли от меня, развязал.
Загремели по коридору тележки, развозящие баланду по камерам. Изолятор ужинал, и его стены сегодня приняли люду больше, чем в обычные времена.
Спустилась ночь. Изолятор затих и угомонился. Только избранные не ложились спать, они ждали перемен. Перемен в своей жизни. Может быть удачной отсидки и не заоблачного освобождения. Перемен в зоновской обстановке: чтобы кому-то дышалось свободнее, чтобы дух захватывало от сплоченных идей и решений, чтобы ментовский беспредел не ломал ихние судьбы, без того уже исковерканные в тюрьмах и лагерях.
Сходка была назначена на три часа ночи, чтобы исключить случайно забредшего проверяющего в изолятор начальника, и временные обитатели ШИЗО будут досматривать седьмой сон.
Прапорщики открыли сначала одну камеру и чтобы не гремели по полу сапогами, заставили задержанных разуться до носок. Затем освободили еще две камеры, и проводили всех до рабочки. Дрон сосчитал: вместе с ним двадцать человек. Из каптерки принесли несколько матрацев, и заложили дверь изнутри, чтобы в коридоре не так слышались голоса.
Сашка первый раз в жизни испытывал чувство сплоченности. Хотя на воле тоже были случаи, когда в многочисленной компании друзей и знакомых ему приходилось испытывать близость локтя.
… До того, как все пацаны двинулись на сходку, находясь в одной камере, Воробьев и Рыжков решили выяснить свои отношения. Они оба прекрасно понимали, что дальше им придется тянуть одну лямку в отряде. Внезапная смерть Равиля отрезвила всех, каждый знал – это предупреждение, не посвященные не могли знать, кто и как отправил Равелинского на тот свет, но многие понимали, что причина лежала в его предательстве. Никто не заставлял его подписывать соглашение на сотрудничество с оперчастью. Даже обыкновенные мужики считают ниже своего достоинства стучать на кого-либо, а Равиль был в первых рядах блатных не только в отряде, но и в зоне. Можно представить, сколько информации он передал оперу Ефремову за время сотрудничества с ним. В уме не укладывается. Страшно! А ведь он действительно был осведомлен обо всех зоновских событиях.
Благодаря
Редкие люди способны браться за прочтение такого объем, хотя написано очень интересно.