пришлось сказать им «пару ласковых», вот и забрали,– закончил Кротов.
– А ты знаешь, что бывает за оскорбление работника администрации?– спросил зам. начальника по РиОР, – вплоть до уголовного наказания, есть даже статья за оскорбление лица, находящегося при исполнении.
– Да, я матерился, но не оскорблял.
– А какая разница?
– А разница в том, что я на личность не переходил,– пояснил Кротов.
– Умный больно,– отпарировал начальник колонии,– пятнадцать суток. Заводите другого!
Следующим оказался Пархатый. Что творилось в самом кабинете, трудно было разобрать, но до осужденных ШИЗО долетали обрывки фраз:
– Какого..., мусора поганые вы меня загребли, я вам чё, козел отпущения, – и тому подобное. Далее опять маты и оскорбления. Рыжкова вывели со скрученными назад руками, начальник колонии с пеной у рта кричал ему вслед:
– Пятнадцать, с переводом в ПКТ на четыре месяца!
– Да пошел ты, бык колхозный,– огрызнулся Пархатый.
– На шесть месяцев!– закричал опять Серебров. Затем немного успокоившись, обратился к дежурному прапорщику:
– В карцер его гниду, пусть погниет там мразь. Следующий!
Так как настроение его было окончательно испорчено, почти все, кто присутствовал на сходке сегодня ночью, были наказаны: Кто на пять, кто на десять, кто на пятнадцать суток ШИЗО.
В процессе разбирательства оперативники начинали бомбардировать вопросами заключенных. Кто, что видел? Что может сказать по поводу смерти Равелинского? И дознавались они исключительно для проформы.
Заключенные молчали: кто же из них возьмет на себя смелость высказать свое мнение, что Равиль оказался предателем. Правда Макаров вступил в полемику с начальством и заработал пятнадцать суток.
– А кто сказал, что его убили? Официальная экспертиза еще не выявила истинной причины смерти Равелинского. Вы хотите, чтоб кто-то сознался, и мокруху на себя принял, а я так себе думаю: в первой что ли зэкам смывать с себя подозрения. С того момента, как нас посадили за решетку и до окончания срока, то и дело приходится идти в несознанку. Вы – оперативники, народ ушлый, это ваша работа, зацепки искать, да клубки распутывать, привыкли вы, что на воле, что здесь, пенки снимать через информаторов - стукачей. Да видно на этот раз нет у оперчасти такой информации, вот и приходится вам перед начальником колонии выстилаться, аж из кожи вон лезть.
Начальник РиОР вскипел:
– Ты что себе позволяешь? Ты кто вообще такой, чтобы огульно охаивать представителей власти?!
– Э-э, начальник – стоп! Ты меня под политстатью не подводи. Я только высказал свое мнение о профессионализме розыскной службы, а ты меня уже хочешь в психушку запихать.
– А причем здесь психушка?
– Так не я же высказывался, что у нас в Союзе нет политзаключенных, а есть только одни хулиганы. А так, как я послушный гражданин и не разу никого пальцем не тронул, ты меня упрячешь в «ха-ха палату».
– Дежурный, уведи его в камеру, пусть там похихикает пятнадцать суток,– распорядился Кузнецов.
Когда в кабинет ввели Дронова, все ждали привычного доклада осужденного, но он внимательно осмотрел присутствующую команду дознавателей и сказал:
– Давайте граждане начальники не будем тратить ваше драгоценное время, да и меня ждут дела, куда важнее ваших.
Все опешили от такого заявления. Первым заговорил начальник РиОР:
– Осужденный Дронов, если мы Вас правильно поняли, то пятнадцать суток для Вас важнее, чем пять минут, занявших опрос.
– Я примерно догадываюсь, что стоит за таким опросом,– спокойно сказал Дронов.
– А может речь пойдет о Вашем влиянии на других осужденных,– сказал начальник колонии.
Дронов уловил, что обращение к нему идет культурное, на «Вы» и постарался быть взаимно вежливым.
– У меня нет таких полномочий, как у Вас, и влиять я могу только на собственные мозги, а что касается смерти осужденного, так все мы здесь смертны. У меня вот самого сердчишко пошаливает, того и гляди, сам зайду в туалет и останусь там на веки вечные.
Кто-то из оперов хмыкнул, поражаясь наглости этого авторитетного среди осужденных типа.
– Значит это не блатных рук дело?– спросил Кузнецов.
– Начальник, что Вы мне здесь перекрестный допрос учинили? Если есть преступление, то пусть этим занимаются следователи. Блатные, по - моему тут ни при чем, говорят же, сердце не выдержало у зэка. Вы меня извините, граждане начальники, за всех я не могу говорить, мы ведь не на собрании и меня никто не уполномочивал…
– Дронов! Прекрати паясничать,– перебил его Серебров,– мы все прекрасно знаем, что ты за фрукт.
Начальник зоны уже сорвался на «Ты». Дрон, изучая психику начальника, решил дожать его своей «культурностью». Он достал из кармана куртки флакончик с таблетками и отправил одну в рот, и как бы невзначай, протянув руку к графину с водой, спросил:
– Можно водички, лекарства запить?
Начальника задергало. Едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на грубый тон, он позвал дневального - зэка и приказал ему принести стакан воды.
– Что у тебя за лекарство?– спросил капитан Громов из оперчасти.
– А это успокаивающие, нервишки видите - ли тоже шалят, – опять спокойно ответил Дронов.
– Да он издевается над нами! – Начальник колонии протянул руку,– дай мне таблетки.
– Да ради Бога, гражданин начальник, между прочим помогает,– и протянул Сереброву флакончик.
– Слушай, Дронов, ты что добиваешься?– вмешался Кузнецов,– сейчас выпишем тебе пятнадцать ШИЗО, и с переводом на шесть месяцев в ПКТ, ты же на волоске висишь, у тебя и так три по - пятнадцать отсижены.
– Да что же мне теперь, таблетки не принимать и молчать? Я не вижу основания, по которому вы меня упрячете в ШИЗО. Конечно, воля ваша, но перед тем, как посадить объясните – за что?
Серебров переглянулся с начальником Режимно - оперативной части, как бы спрашивая: «Как с ним поступить»?
– Ладно Дронов, бросай комедию ломать. Причин, чтобы засадить тебя, пока нет, но имей в виду, поступит малейший сигнал и мы тебя закроем.
Кузнецов дал понять всем присутствовавшим, что его слово имеет значение в принятии окончательного решения.
Дронова отпустили.
Сашке Воробьеву дали пять суток, за выяснение отношений на публике с другим осужденным.
Из двадцати предводителей блатного сообщества, вышло из изолятора только семь человек. Пархатому, как и было обещано начальником колонии, дали пятнадцать суток, с переводом в БУР на шесть месяцев. Ворону, за его грубость начальству, тоже перепало: пятнадцать с переводом в БУР на три месяца.
Зона затихла, оправляя крылья, слегка помятые режимниками и операми. Видимо по закону природы, так и происходит затишье перед бурей.
Дронов решил пойти ва-банк: он перевернет здесь все верх дном, но для начала ему необходимо съездить на выездной объект и прояснить там кое-какие дела. «Если братва не «спасует», мы наведем здесь порядок, меня все равно закроют и возможно отправят на другую зону».
В один из июльских дней на территории, прилегающей к колонии со стороны свободы, собралась группа людей. Это родственники приехали на свидание к осужденным и привезли передачи. Недалеко на лавочке сидела пожилая женщина, и все утирала слезы платочком.
К ней подошла взрослая девушка и, присев на лавочке рядом, спросила:
– У Вас что-то случилось? Может, Вам помощь нужна?
– Случилось, у меня в этой колонии сын умер,– и она закрыла рукой лицо, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться.
– Примите мои соболезнования.
– Спасибо.
– Вот горе - то. Как это случилось?
– Не знаю, он был такой крепкий и здоровый, врачи доложили лагерному начальству, что произошло кровоизлияние в мозг. Я не могу в это поверить и даже не знаю к кому обратиться.
– А вы были у начальника колонии?
– Была, он и сказал мне о заключении врачей, теперь мне необходимо взять разрешение на получение трупа,– и она зарыдала в голос.
Горевавшую женщину обступили со всех сторон граждане. Узнав в чем дело, кое- кто стал давать советы, как быстрее ускорить процедуру получения покойного для захоронения на вольной земле. Мужчина средних лет посоветовал горевавшей женщине:
– А вы в управление езжайте, а потом в прокуратуру, и пусть они назначат расследование в отношении смерти Вашего сына. Бывали случаи, когда лагерному начальству не выгодно было обнародовать истинные причины смерти, так они подтасовывали факты. Зоновские врачи в одной упряжи с управленческими, и дают неверное заключение. Не давайте мамаша его захоранивать, пусть повторно назначают независимую экспертизу.
– Да кто бы ей помог, во всех этих неразберихах,– говорили другие.
Через день, после того, как все осужденные были наказаны и отсиживали срок в камерах, Дрон посетил санчасть. На удивление Инна приняла его радушно, хоть и в первый раз видела Дронова. Он без обиняков обратился к женщине:
– Можно я буду обращаться к тебе по-простому: Петровна?
– Не возражаю. Что хотел?
– Мне нужно денек полежать в палате с одним человеком, он сейчас находится в ШИЗО.
– Не понимаю твоей просьбы.
– Петровна, получи разрешение от начальника РиОР, чтобы осужденного Макарова перевели из изолятора к тебе на пару дней.
– Для чего?
– Мне необходимо с ним поговорить.
– Может вам еще спирту за встречу налить,– продолжила она с сарказмом.
– Инесса – ты женщина мировая, и мне известно твое независимое положение среди начальства. Прошу тебя: помоги. Мне очень нужно встретиться с этим человеком.
– А кто ты такой? И почему я должна идти тебе навстречу?
– Моя фамилия Дронов.
Инна удивленно приподняла брови, она слышала уже не раз эту фамилию от Ефремова, он в жесткой форме высказывался об этом авторитете. Она утвердительно кивнула и спокойно сказала:
– К сожалению, я не могу нарушать правила, меня за это могут наказать или вообще уволить с работы.
– Никто тебя не накажет, если ты получишь разрешение у Кузнецова.
– Вот как! – удивилась она,– с какой стати майор должен давать мне подобное разрешение?
– Все уже обговорено. У меня единственная просьба: никому об этом не говорить.– Инна еще больше удивилась.– Инесса, до меня дошел слушок, что твой несовершеннолетний сын попал в неприятную историю и я хотел бы помочь тебе.
Инна сощурилась и впилась острым взглядом в Дронова.
– О чем ты говоришь?!
– Я точно знаю, что он или кто-то из его друзей нечаянно выстрелил из охотничьего ружья, и немного зацепил проходящего мимо сараек человека. Он написал заявление на твоего сына и его дело сейчас решается в срочном порядке: отпустить или закрыть. В нашей стране уголовная ответственность наступает с четырнадцати лет, ты понимаешь, о чем я говорю.
Инна хотела что-то возразить, но Дрон продолжил:
– Ты хотела обратиться к дознавателям через Ефремова, так как дружна с ним, но его отправили в командировку. Если завтра твой вопрос не решится – сына отправят в КПЗ (Камера предварительного заключения) и потом он попадет на малолетку. Я еще раз повторяю, что могу тебе помочь.
– Чем? – смиренно спросила женщина.
– Это мои заботы, от тебя требуется только одно – сходить к Кузнецову и формально получить от него письменное разрешение на перевод Макарова в санчасть.
– Это в последствие может иметь уголовное преследование?
– Ни в кое случае! Мое слово верное.
– Дронов,– голос Инны
Редкие люди способны браться за прочтение такого объем, хотя написано очень интересно.