Путь Черной молнии книга I

прилипли?
Рыжков состроил удивленную физиономию и отпарировал:
– А ты думал, как здесь пацанву проверяют. Может он колонется (Сознается) в чем-нибудь. Так что учись пехота, как ходить по полю без пыли.
Пархатый ехидно заулыбался, обнажив фиксу на верхнем зубе.
– Ты бы его лучше делу подучил, чем капканы ставить,– продолжал заступаться за Сергея Сашка.
– В школе надо было учиться,– с издевкой отвечал Пархатый.
– Воробей, а чё ты в натуре за молодняка впрягаешься, пусть сам за себя отвечает,– встрял в разговор Ворон.
– О-о! Я чувствую, как здесь нарастает эскалация напряженности, – Сашка поднялся и сел на нары,– Пархатый, и ты Ворон, предупреждаю, я пацана в обиду не дам, не завяжете…
– А то что?– прервал его Рыжков.
– Жека, ты меня хорошо знаешь, не дергай тигра за усы.
Да, Рыжков знал силу Воробьевского удара, его и Ворона он в два счета размажет по стенке. Но уступать свое лидерство в этой хате он не собирался.
– Слушай, Воробей, бери на себя столько, сколько можешь унести. Я своих пацанов только так и проверяю, а если ты на братву из-за какого - то чухана будешь накаты делать… – он сделал щелчок пальцами. Сашка подметил, что Пархатый просто провоцирует его, но решил все-таки спустить разговор на тормозах.
– Ладно, Жека, давай договоримся так, ты подбирай себе в семью кого хочешь, я же – не лезу в твои дела. Пацана не трож, на том и разбежимся. Лады!
– Ладушки земляк, по рукам,– улыбался Жека.
– Я серьезно, Пархатый, за Серегу с тебя Крот спросит.
– Я уже три года эту зону топтал, когда Крот сюда припахал, так что, кое- кому здесь еще долго рогом упираться, чтобы достичь моего положения.
Сашка, видя, что добром дело не кончится, все-таки решил поговорить начистоту с Пархатым.
– Жека, ты любишь всех подчинять. Я смотрю, ты привык, что все пляшут под твою дудку, потому вокруг тебя и вьются не пацаны, а одни шестерки.
– А у тебя, какие методы?
– Я привык договариваться.
– С кем? С этим быдлом, с пехотой, которая с автоматом в карауле стояла.
– По-твоему они нелюди?! Не греби всех под одну гребенку, мало что ли в зоне пацанов путных,– отстаивал свою правоту Сашка, вспоминая о Зеле, Сергее Ирощенко и Каленом.
– Да не о пацанах речь, а о быках, да чертях. Тебя послушать, так ты готов всех этих пехотинцев, брать под свое крыло.
– Ты это о ком сейчас? – спросил Сашка.
– Да хотя бы о Зеле, он же автоматчик, в армии служил, а ты его пригрел. Он у Равиля на побегушках был, и ты думаешь, он мне диктовать условия будет, башку сразу ему отшибу,– злился Пархатый.
– А ты себя вспомни, как в зону пришел, по- началу тоже на посыльных у Колдуна был. Сибирский мне рассказывал, с чего ты начинал.
Пархатый навострил уши, и прищурившись зашипел:
– Ну-ка договаривай, раз начал.
Воробей был не из тех, кто молчал. Раз Пархатый хочет знать о себе правду – пусть получает.
– Как обычно: «из грязи, да в князи», это я образного говорю , ведь ты же поначалу был на побегушках у блатных зоны, а за четыре года ты поднялся до уровня пахана.
– И это все, что ты мне можешь предъявить?
– Ты хочешь, чтобы я при всех рассказал о кое - каких вещах?– интригующе спросил Воробей.
Пархатый засомневался. «А вдруг и в правду его подноготная окажется убийственной». Тогда он решил без огласки узнать от Сашки, что же он скрывает от него. Они уединились на соседних нарах, и Сашка начал негромко говорить, чтобы сокамерники не расслышали его слов.
– Все начинают с малого: одни уходят, другие встают на их место. Вспомни, два с половиной года назад пришел в зону наш земляк – Грек.
Жека напрягся.
– Ты встретил его по- земляцки, – продолжал Сашка,– одел, обул, поддержку ему кинул, якшался с ним, пайкой хлеба делился.
Воробей заметил, как Пархатому стало не по себе, но останавливать Сашку он не пытался, а продолжал слушать.
– Потом Грека перевели на больничку, и через некоторое время ты узнал, что в тюрьме он был опущенным. Ты тогда промолчал и скрыл от братвы этот косяк, ведь такое признание для тебя – петля.
– Кто тебе это сказал?
– Мне буквально вчера дали расклад про Грека, а кое-кто даже подтвердил, что ты его встречал с тюрьмы и жил с ним в одной семье.
Пархатый занервничал, закурил и немного подумав, спросил:
– Кое-кто – это из нашей зоны?
– На твое несчастье – да.
– Скажи кто, мне нужно знать.
– А зачем? Меньше знаешь - лучше спишь,– пошутил Сашка,– имей ввиду Пархатый, я буду вынужден вынести твой косяк на обсуждение, а если тебе так не терпится узнать, то малява пришла от Лехи Сибирского.
– Выходит, если все откроется, мне не поздоровится. Почему вчера предъяву не сделал? Ведь пострадаешь за сокрытие.
Пархатый решил ухватиться за спасительную соломинку.
– Не меньше твоего пострадаю. Жека, по зоновским законам я обязан тебя выломить из хаты и предать огласке твое общение с Греком.
– Ну, Воробей, ты и ушлый! Где так прогнить успел. Вроде молодой еще.
– А ты знаешь Жека – вот такие учителя, как ты, и учат меня, просто я стараюсь думать перед тем, как что-то предпринять и держу рот на замке. Поверь, штука полезная.
Теперь Рыжков понял, что Воробьев посадил его окончательно в лужу, имея главный козырь в рукаве Воробьев даст ход этому делу.
Жека уже не чувствовал себя главным в камере, эта новость прибила его амбиции и дала пищу для размышления. Он изменился в лице, и поднявшись с нар, пошел на свое место.
  Сашка смотрел на Пархатого и Ворона и про себя рассуждал:
  «Да, чуден тюремный мир, вот так резко у человека меняется мнение и отношение к другим людям. Стоит только занести небольшие коррективы и жизнь круто поворачивается спиной. Равиль понес свою голову на заклание к оперу. Пархатый, боясь, что его самого опустят за беспредел, прячется в изоляторе. Ворон, чувствуя за собой грешки, притухает и становится овца - овцой. А сколько таких по всем тюрьмам и лагерям? Несметное множество! Потеряли люди свое достоинство, растратили в борьбе за лакомный кусок, за теплое место под «зоновским солнцем», как однажды выразился Пархатый. Смотрю теперь на него: жалкого, приопущенного… И где все его амбиции? Ведь он хотел видеть себя во главе зоны! В качестве кого? А я так себе мыслю: магерама, беспредельщика, и властолюбивого насильника. Так что не нужно его жалеть. Поделом тебе Пархатый!»
В этот же день Воробьев отписал записку Дрону с просьбой, чтобы он одобрил решение по Пархатому, иначе эта неразбериха перерастет в дальнейшие предъявления и сходка авторитетов будет вынуждена принять жесткие меры. Для всей зоновской братвы это был настоящий взрыв, от эпицентра которого, круги разойдутся по всей зоне и могут пострадать невинные люди. Воробьев волновался, что сразу не принял меры по поводу Пархатого, и рискуя своей репутацией, прикрывал темную информацию о своем земляке. Сашка указал в маляве свидетеля, который даст сведения, что Грек является действительно опущенным.
Вор внимательно изучил серьезный вопрос и по согласованию с братвой дал Воробьеву указание: выломить Пархатого из пацанской хаты и в дальнейшем не допускать его к правлению делами среди братвы. Своим решением Дрон подтвердил факт, что Рыжков «зашкварился» и не имеет право находиться в хате среди чистых пацанов и мужиков.
Рыжков после объявления братвы совсем впал в транс, он все время причитал и оправдывался, что не знал истинного положения Грека, что на его месте оказалось много таких же – косвенно зашкваренных, и что не по понятиям совсем отлучать его от дел.
Но решение Дрона не оспаривалось, тем более было убито сразу два зайца: первое – это наказание Пархатого за беспредел и второе – справедливое оправдание перед незаконно опущенными мужиками.
Пархатый вынужден был подчиниться общему требованию. На вечерней поверке он вышел в коридор, сказав контролеру, что не ужился с сокамерниками и попросил перевести его в другую хату. Но перед тем, как прапорщик захлопнул дверь камеры, Пархатый злобно кинул Воробьеву:
– Теперь ты мой кровный враг, я не успокоюсь, пока не отомщу тебе.
–Жека, ты на собственное бессилие злишься. Мы уже давно с тобой кровники, еще с первой нашей встречи на свободе, – не задумываясь, ответил Воробьев.
Вот так закончилось четырехлетнее пребывание Пархатого на блатном троне шестнадцатого отряда. Дверь закрылась, и Сашка лег на голые нары, положив тапочки под голову, аккуратно накрыв их носовым платочком. Он глубоко вздохнул и, закрыв глаза, окунулся в приятные воспоминания о свободе.
Сашку отвлек от мыслей грохот открываемой кормушки. Голос контролера окончательно привел его в себя:
– Воробьев, получи корреспонденцию.
В камеру влетело письмо и упало на пол. «От мамы!»,– екнуло радостно в сердце. Да, действительно, письмо было от матери. Он сел на нары и стал внимательно читать.
– От заочницы. А Воробей?– спросил Ворон.
– От матери.
– А - а! Это не интересно, вот бы с какой-нибудь шмарой попереписываться, было б ништяк.
– А тебя что, из приюта сюда привезли?– сострил Воробей.
– Да нет, просто мы с матерью постоянно воевали друг с другом, она мне не пишет, только сеструха посылки шлет, да иногда пару строчек черканет.
– Слушай Ворон, не в обиду тебе будет сказано, любить-то тебя не за что.
– А чё ты за матуху впрягаешься, она знаешь, какая лярва была.
– Ты урод! Заткни рот свой поганый,– не выдержав, сорвался Воробьев,– ты не уяснил для себя, что в зоне слово МАТЬ – это святое?!
Ворон опешил от буйного всплеска ярости со стороны Воробьева.
– Сань, да ты не знаешь…– опять пытался оправдываться Ворон.
– Чего я не знаю? Ты только что ее унизил, назвав «лярвой». Все, не хочу тебя больше слушать, заткни лучше свой рот.
Паренек Серега настороженно наблюдал за ссорой, и не совсем понимал, почему в одночасье Ворон стал спускать Воробью кое-какие вещи? Ведь еще днем он ходил по камере «гоголем».
Сашка молча лежал и рассуждал, он понимал мудрый ход вора, когда он на сходке дал отступного в отношении Пархатого и Ворона. Если Дрон опустил бы их за беспредел, то нужно было половину блатных зоны «загонять в запретку», и кто бы в таком случае наводил порядок. С Пархатым теперь было все кончено, притих в углу своих нар и Ворон.
После обеда, когда все спали, тихо открылась кормушка и прапорщик, поманив пальцем Воробьева, передал записку.
Это было послание от Сибирского Лехи, он предлагал произвести рокировку: отправить в другую камеру Ворона, а он с Сергей Ирощенко с помощью ментов переберется к Сашке. Идея была классная и Воробьев тут же предложил Ворону поменяться камерами.
Вот теперь в их хате воцарилась полная идиллия. Сережка, и без того благодарный Сашке за его поддержку, познакомился в отличии от Пархатого и Ворона совершенно с другими людьми. Ему было интересно слушать дискуссии по поводу положения заключенных в зонах или когда речь заходила о политическом устройстве граждан на свободе. Иногда споры становились жаркими, но в конечном результате сокамерники оставались довольными подобными беседами.
– Почему в изоляторе я не могу ответить на письмо матери?– задал Сашка вопрос для всех.
– А действительно,– подхватил Ирощенко,– как будто письма могут что-то изменить и оказать дурное влияние на зэков.
– А может в этом запрете в большей степени подходит определение: –Трюмовать – так трюмовать!