исключительно свежий и дополнительный человеческий материал.
А говоря о том вполне по-простому, они были готовы на все — ради последующего «усвоения» этого материала в недрах северных широт.
Всякий разбухающий бюрократический аппарат только и мечтает лишь об одном: чтобы его кипучая деятельность процветала куда шире — и охватывала самые дальние горизонты.
Вождю же все это было только лишь на руку. Он ведь именно для того и выкармливал своих вечно голодных шакалов, дабы они после его сытой трапезы — до белых косточек обгладывали всякую его большую и малую добычу.
Как политик Сталин шагал по необъятным просторам страны, столь откровенно волоча за собой дохлую коммунистическую клячу, а дутый энтузиазм при этом как раз и становится самым наилучшим подспорьем в деле одурачивания всего народа.
Этот ирод рода людского так и выплясывал чечетку по сердцам своих сограждан — и величайшей гордостью его была самая полнейшая переполненность до чего только многих сердец истовой любовью к нему, их поработителю и угнетателю.
Усиление террора было связано и с тем никак немаловажным обстоятельством…
Как-никак, а чем круче будет вираж тайной хитрости, доказывающей, будто бы все «у нас безумно хорошо», тем лишь сильнее придется подавлять явное недовольство окружающими реалиями, а именно той до чего невзрачной действительностью, которая это «хорошо» попросту начисто опровергает.
Следовательно, подавление народного гнева должно было лишь разве что весьма так отчетливо нарастать, причем уж явно так задолго до того, как весь тот великий людской гнев и впрямь еще сумеет набрать обороты и хоть как-то прорваться наружу.
К тому же и внутри большевистской партии тем более сколь ответственно требовалось самое суровое единение рядов.
Ну а значит вполне откровенно день за днем там явно присутствовало самое постоянное совсем не безликое устрашение всякого того, кто мог даже и чисто вот мысленно вообразить, будто у него есть то самое считай исконное право на свое собственное суждение.
Причем для самого верного успеха на данном поприще вполне же следовало уничтожать мятежность духа в самом зародыше.
И ведь иного инструмента, кроме безостановочных репрессий у сталинской клики просто вот никак совсем не оставалось.
Чтобы авторитарный режим мог и вправду покоиться, как колосс на глиняных ногах, ему был нужен именно тот крайне так за все ответственный «глава всего и вся», удерживающий народ в узде и в ежовых рукавицах своей иссохшейся рукой. Ради вполне твердой устойчивости на «коне» данной власти и впрямь потребовалось выделить одного — «солнцеподобного» — вождя.
Причем любая попытка его переизбрания или насильственного отстранения явно вот выглядела бы святотатством, сущим же покушением на устои нашего единственного в мире «лучезарного пролетарского строя».
Сергей Снегов в его «Норильских рассказах» пишет об этом так:
«…Поэтому нового-то своего обряжаете чуть ли не в божество: и гений человечества, и отец родной, и спасибо за счастливую жизнь, и вождь народов всего мира… Нет, брат Виктор, если у кого и есть сейчас эсеровское понимание личности, так у вас. Взяли, взяли вы наш старый культ вождя да в такую руководительскую религию раздули — даже мы руками разводим».
И было ведь отчего. Никто из тех, кто до чего вот яростно подготавливал почву революции, не мог же вообразить, что все ее прямые последствия в конце концов приведут к появлению столь чудовищного деспота — уголовника Кобы — на пике по сути довольно совсем незначительного государственного переворота.
Прежняя опричная держава со всеми ее традициями осталась практически на том же самом месте: переменились лица, а никак не демоническая суть всеобщего людского угнетения. Октябрьский переворот лишь впоследствии был прозван «величайшим именем», поскольку главной цели во всемирном масштабе тогда добиться совсем ведь никак не удалось.
А значит, уж явно на деле пришлось действительно чисто по неволе затем обустраиваться на той самой сколь еще наспех отхваченной территории.
Ну а та хоть и была огромной, вскоре так явно вот оказалось стиснутой бульдожьей хваткой большевистский олигархии.
Ну а та как водиться и принялась уж сходу отсекать то самое новоявленное пролетарское царство от всей остальной цивилизации, столь откровенно же прижимая его тяжелой пятой террора.
И именно так в большую политику — совсем ведь супротив их воли и безо всякого о том вообще понимания — оказались вовлечены люди, о ней никогда ведь вовсе и не помышлявшие.
И главное никакая слепая преданность помпезной идее не могла тут стать самой настоящей панацеей: та фикция беспрестанно видоизменялась, и малообразованный человек, чтобы выжить, должен был стать полностью бесхребетной и безынициативной единицей всего общественного механизма.
Причем это только от пролетариев ожидалось бездумное согласие со всем и вся.
А вот от представителей «народной власти» явно так требовалось согласие более чем взвешенное и обдуманное, идейно со всех сторон обоснованное.
Ну а всякие экономические рычаги такого государства были настолько при этом слабы, что и впрямь возникла самая насущная потребность в огромном множестве бесправных каторжников.
То есть в рабах, которые будут почти беспрестанно трудиться без всякого отдыха, получая за это до чего только бедную калориями баланду.
А иначе страна с подобным режимом хозяйствования довольно-то скоро бы стала банкротом.
Да вот откуда только брать тех людей?
Ну так дело уж оно полностью ясное из всех тех до чего бесчисленных «классовых врагов», сомневающихся и подозрительных…
Ну еще также и тех, на кого «добрые люди» укажут своим верноподданическим доносом, зачастую анонимным.
И вот тот до чего неблагонадежный человек затем уж и отправиться на долгие года на лесоповал.
Причем тот лес валили никак не ради освоения целины, а именно ради продажи его капиталистам — чтобы хоть как-то вот поддержать столь часто шатающуюся социалистическую экономику.
Россия при большевиках стала экспортировать природные богатства. При царе из нее вывозили зерно, снятое с одних и тех же прежних площадей, без всякой надобности расчищать новые земли.
Ну а при той новой власти людей разом погнали на распашку всей той первозданной целины, словно народу внезапно так стало непомерно больше — и прежних урожаев уже явно так никак более не хватало.
Но, может быть все тут дело было в чем-то явно так совсем ином: при настолько дурном хозяйствовании страна попросту разом перестала кормить даже саму себя.
И там, где прежде хватало самого малого клочка земли, теперь уж требовалось целое «колхозное поле».
Почему?
Да только потому, что, работая на «чужого дядю», который всею душой мечтает до чего вскоре въехать в рай на чужом горбу, никто вот не станет вкладывать силы действительно по-настоящему.
Колхозник более чем низменно работал так только через силу.
Да и многих трудолюбивых хозяев тогда от земли оторвали и сослали — на верную смерть в Сибирь.
А тех, кого оставили, быстро же приучили начисто забыть всякий свой прежний труд.
Вячеслав Леонидович Кондратьев, «Искупить кровью»:
«— Была у меня своя землица, холил ее, ублажал, кажинный камешек с нее убирал, навозу завозил сколько можно.
Вот она и родила, матушка.
Ну, и изба была справная, сам каждое бревнышко обтесывал, к другому пригнал…
И что?
Из этого дома родного меня к такой-то матери…
А какой я был кулак, просто хозяин справный…
Обидели меня? Конечно.
Вроде бы эта обида должна мне мешать воевать, однако воюю…
— Меня оставили, но я сразу в счетоводы пошел.
Не на своей земле — что за работа, — сказал Мачихин и сплюнул».
Вечно мятежное село сколь явно лишили его самых так естественных «органов чувств», а заодно и наиболее крепкого костяка всех его тружеников.
И сделали это, чтобы вполне так избежать контрреволюционных всяческих осложнений. Добрые и хозяйственные новой власти были попросту никак совершенно не нужны: их следовало по возможности извести, иначе власть могла не дай бог еще пошатнуться.
Да и рабочим новая власть также вот не дала новых прав — дала разве, что только новые обязанности. Относительно сытому городу в те годы тоже явно досталось: та власть сколь откровенно предпочитала хоронить людей без гробов и надгробий.
Человек перестал быть личностью — стал одним расходным материалом.
А людей, живущих своим трезвым умом, следовало «извести» заранее — иначе тот режим рухнул бы именно туда, откуда он и появился.
И ведь главное для самого доподлинного торжества «развитого социализма» никак уж не хватило бы даже и почти поголовной ликвидации всего того вполне праведного сельского люда.
И это именно дабы вполне до конца выкупить из ломбарда экономического краха всякую свою управленческую тупость и лень, большевики и придумали тот всеобщий энтузиазм самого нескончаемого строительства «светлейших дней», хотя итоговый КПД был крайне ничтожен.
Безмерная восторженность в восприятии тех уж давно минувших советских времен часто так рождается именно из убогости их вполне так более чем естественного продолжения. Идеологическое нутро просто вот обязано было со временем начисто выгнить.
Однако сами принципы дружного строительства чего-то непомерно огромного, а никак не чего-то личного, сами по себе некуда не исчезли. Причем сами пертурбации российского бытия во многом происходят от самой так явной подмены общественных отношений: внешне рамки менялись, а костяк оставался тем же — еще со времен средневекового феодализма.
Советские времена стали откатом в то до чего только далекое прошлое под видом некоего трафаретного строительства мнимо светлого грядущего.
А потому и всякое абстрактно провозглашенное право на труд в СССР затем вот и превратилось в безликое право раба. Человек был отныне лишен всяких более-менее полноценно реальных социальных прав.
А прежде всего свободы вполне так организованного протеста против до чего еще непосильных условий труда. Государство отныне было объявлено рабочему в доску «своим», а потому и всякий протест трактовался как выступление против воли народа.
Там, где «закалялась сталь» новых цепей, условия труда были сколь наиболее наихудшими.
Людей там калечилось и гибло самое великое множество.
А все усилия только вот и уходили на то, чтобы «выковать меч», призванный защищать те «великие социалистические завоевания».
И как бы странно нечто подобное ни звучало, а в дореволюционной России забастовщиков никогда в таком числе не ссылали, а тем более не расстреливали массово на месте.
При Советской власти за саботаж тут же ставили к стенке — а это фактически та же забастовка, лишь переименованная в самое дикое «преступление».
Тех вот революционеров при царе судили и отправляли в каторгу только после длительного расследования. Рабочего же, отошедшего от станка из-за голодного обморока, могла ждать пуля — без всяких долгих прений:
— «Раз спит, гад, значит, от работы отлынивает!»
То есть всякая большевистская логика была до чего только и впрямь предельно проста.
И это
