никакие вовсе не пустые слова.
За ними — конкретные расстрелянные люди, их изголодавшиеся семьи, их смерть в безнадежной нищете, а бывало и того ведь только похуже.
Автор в том абсолютно убежден: часть сегодняшних озверелых уголовников — потомки тех, кого революция наспех сбросила в бездну социального зла.
Их предки были честными тружениками — лучшей частью пролетариата, никак не готовой совсем так безропотно превращаться в совершенно бесправных рабов.
Сергей Снегов, «Норильские рассказы»:
«После великого раскулачивания дети расстрелянных либо ссыльных отцов… Куда им деться?
На всех жизненных дорогах — красные огни.
Можете поверить, я эту бражку-лейку хорошо знаю.
Вся молодежь “воров в законе” из таких: единственный им путь — в бандиты.
— Среди ваших тоже хватает кулацких сынков.
— Даже больше. Блатной мир — социальные отходы революционных переворотов».
И вот уж на бешеную радость кремлевского бандита страна так и переполнилась всякими разбойниками, а народ, спасаясь от их произвола, столь откровенно льнул к центральной власти — в поисках защиты.
Но никто не говорит, будто до революции все было «чисто и гладко».
Кривого и бесправия на Руси всегда ведь явно хватало.
И, конечно, это бесправие имело свои довольно тяжелые формы — в том числе и довольно жестокие.
Ниже приведены только лишь три тому весьма уж основательных, и вполне так наглядных примера.
Вадим Александрович Прокофьев, «Желябов»:
«Голод, эпидемии умерщвляют сотни тысяч людей при полном молчании образованного общества.
В газетах пишут о пирах великосветских кутил, курят фимиам новым хозяевам жизни — денежным мешкам, сплетничают о похождениях актрис, а деревня умирает. Да разве они могут написать, что при освидетельствовании новобранцев пятая часть крестьянских сынов признается «негодной к службе в армии по состоянию здоровья»? Разве напишут в газете о том, что из крестьянских изб уползают клопы, — хозяева так отощали, что насекомые недоедают. Разве осмелится кто рассказать о деревенских хатах, стоящих без соломенных крыш, скормленных скоту, и о скотине, не имеющей силы встать на ноги от такой кормежки!»
Там же.
Кто поможет сельчанину, кто спасет от смерти его детей, которые забыли все слова, кроме одного, раздирающего сердце: «Хлеба!»?
Молчит правительство, молчат земцы, молчит и «Народная воля».
Желябов сжимает до боли в суставах кулаки, скрипит зубами. Он страшен в эту минуту. В родной Султановке крестьяне, чтобы не умереть с голоду, идут на преступления. Когда им грозят тюрьмой, они отвечают односложно: «Там кормят!»
А. Толмачев «Калинин»
«Как на многих крупных заводах, на Путиловском сигнал к началу работы подавался гудком. Первый — долгий — предупреждал, что в распоряжении рабочих осталось еще десять минут. Второй — прерывистый — хлестал по сердцу опоздавших: «Штраф! Штраф! Штраф!» Он так и назывался «штрафным». После него цеховые номерные кружки убирали и ставили одну общую. Всякий, кто опускал в нее свой номер, знал: сегодня будет работать бесплатно».
Да только если действительно вот сравнить: один день бесплатной работы на хозяина за десятиминутное опоздание — или полгода лагеря за пятиминутное опоздание при Сталине, — это считай так два разных измерения.
При батюшке царе жизнь была относительно дешевой, а бедность пролетариата была тогда фактически общемировой реальностью того ныне далекого времени.
Многие страны пошедшие по пути капитализма стали ныне вполне вот полноценно развитыми. Россия же выпала из общеисторического процесса на целое столетие — и расплачиваться за это будет еще очень даже долго.
Причем идеологическая составляющая всякого ее грядущего успеха будет возможна только лишь при полном разрыве с кроваво-красными фантомами ее совсем непомерно неправого революционно прошлого.
Но фантомы те, как водится, явно так само собой тянутся след в след за новым временем.
Раз вот до сих самых слишком многие идеализируют некое «славное прошлое» и столь горько же плачут из-за явной несбыточности всякого его возвращения.
А между тем прошлое это ныне проступает кровавыми пятнами в самом низменном виде — как времена самой безвременной же утраты всякого гуманизма.
И тень невероятно липкого страха так и тянулась за до чего многими выдающимися людьми.
А «народ», прославляемый пропагандой, постепенно же становился бесцветной серой массой.
И весь этот жмых восторженного энтузиазма так и выжимал из людей последние соки, взамен же щедро выдавая безверие — во все, что действительно свято.
И во все то доселе сказанное, как в истину окончательную, вовсе не обязательно верить до чего еще слепо и разом.
Если действительно взвесить, к примеру, вот что: могла дать стране безостановочная стахановщина — эта безликая «гонка норм».
И вот он вопрос могла ли она хоть сколько-нибудь еще поспособствовать доподлинному процветанию страны? Да может снаружи все ведь и выглядело вполне так эффектно. Но весь тот утопический энтузиазм никак не мог растопить арктические льды здравого смысла — а здравый смысл он всегда беспощаден ко всякой воинственно-восторженной тупости.
При той совершенно нормальной системе хозяйствования никому не пришлось бы неволить и подгонять человека, чтобы он до чего «сознательно» брал на себя все те встречные обязательства, выполнял и перевыполнял пятилетний план.
Там, где труд имеет ясный смысл и ясную отдачу, сознательность в умы не вколачивают — она возникает сама собой.
До революции средства производства были, по нынешним меркам, довольно-то примитивны.
Но на одной только технике — пусть даже и купленной у «проклятых капиталистов» — далеко не уедешь.
У каждого человека должно быть внутри самое так надлежащее место для более чем простого, и откровенно собственнически встроенного в его ум и сердце желания действительно так вполне хорошо поработать.
А идея «все наше» слишком легко превращается в нечто другое: «все ничье».
И значит, в запасе оставалось только одно: всеядное очковтирательство и слащавое вранье о «всеобщих успехах» никем не побежденной великой страны.
Ничто иное никак не могло вот ныне выручить из беды, а именно самого так окончательного запустения закромов родины, которая при большевиках явно вот отныне совсем разучилась саму так себя обеспечивать всем тем жизненно необходимым?
Сергей Снегов в своих «Норильских рассказах», живописуя сталинские лагеря, подробно показывает, как интеллигенция — не мытьем так катаньем — начинала прозревать и сиротливо оглядываться на здравый смысл, давно вытесненный из всей тогдашней публичной жизни.
И люди, привыкшие мыслить высоко, с самой отчетливой ясностью разом так понимали: новая власть ждет от них не истины и не совести, а повседневного обслуживания ее наиболее «естественных пропагандистских нужд».
То есть вместо вполне реальных достижений главным уж тогда стало нечто вовсе иное, а именно как можно вот тщательнее производить целое море безупречно наглядной показухи, а не реального труда.
Из-под палки сколько ни работай — итог все равно явно окажется без всякого сравнения хуже, чем оно будет при той вполне должной частной инициативе: принуждение плодит имитацию, а не результат.
Ниже — не просто цитата из художественного текста, а свидетельство очевидца, вспоминающего до самого неприличия славное советское прошлое безо всяких прикрас.
Сергей Снегов, «Норильские рассказы»:
«— Вот это туфта так туфта! Почти вдесятеро! Процентов сто тридцать нормы — ручаюсь головой! Боже, какие мы кусочники в сравнении с Михаилом Георгиевичем!»
Вот оно как, а кто уж чего-то никак явно вот “недопонял”, тот весьма
нередко умирал не своей смертью и вовсе не всегда столь уж и быстро.
Там, где отчет важнее дела, а ложь становится служебной обязанностью, простое непонимание превращается в страшную вину и ведет к гибели.
Пока «панов» было хоть отбавляй и ими двигала прежде всего личная выгода, никакого восторженного вранья о «всеобщих успехах» власть предержащим явно уж никак вовсе так нисколько не требовалось.
До революции богатеям был нужен тот самый именно настоящий успех в делах, а не дутый энтузиазм нищего народа на просторах бескрайне обескровленной социализмом державы.
Причем в то время тоже ведь жизнь была как-никак довольно несладкой.
И само же наличие в те времена столь и впрямь огромной массы бедняков было той самой, считай неразрывной нитью как раз-таки связано со всем тем до чего безнадежным бесправием простаков-люмпенов, а впрочем точно также и с неумной алчностью зажиточных граждан ныне вовсе-то разом канувшей в лету империи.
Но все же явно не были те богатеи поголовно паразитами и профессиональными вралями — и все эти большевицкие сказки о «чудовищных поработителях» были не более фиговым листочком прикрывающим их собственную на редкость отвратительно паразитическую сущность.
До революции барство было крайне напыщенным и самодовольным, однако в нем тогда не было столько фальшивого пафоса и подлой лести столь откровенно прославляющей саму себя и весь свой звездный статус внутри тогда существовавшего общества.
Да и весь тот в том числе и самообман до революции был никому явно не нужен: он не заменяет выгоды и не приносит успеха.
И вот сразу уж вслед за грозой всего сущего революцией, столь внезапно обрушившейся — словно снег на голову, — те самые «паны» вдруг объявились вновь: будто бы совсем из-под самой земли.
И объявились они с той еще самой более чем весьма так на редкость поразительной поспешностью.
Более того — оказались они заметно чванливее и вздорнее прежних, некогда всесильных и внешне куда только более статных господ.
Начинали же эти новые барчуки свою биографию серыми холопами, но очень даже скоро принялись они сколь тщательно прикрываться дырявой ширмой дурной филантропии — разговорами о некоем «безоблачном счастье», отнесенном на счет тех самых чисто абстрактных грядущих поколений.
К нынешним же людям, так и надрывающимся на тяжелой работе, все эти сколь скопом наобещанные блага не имели ровным счетом вовсе так никакого настоящего касательства.
Даже если допустить, что все — это и впрямь было бы чистой правдой, — разве это хоть как-то меняет саму суть дела?
С какой стороны ни взгляни, остается точно тот же вопрос: имел ли кто-либо право топить целое поколение в болоте бюрократического крючкотворства — ради тех, кто еще даже и не родился?
Большевикам, однако, явно не было дела ни до здравого смысла, ни до простейших человеческих соображений.
Единственным и непререкаемым мерилом для них служила голая идея — и все, что они безбожно и безнравственно творили с вовсе так чуждым им народом, совершалось исключительно лишь во имя нее.
Ну а во главе данной власти оказался именно тот окаянный «царь» — безжалостный горец, никак не желавший знать ничего, что сколь явственно не проистекало из его личных, к тому же откровенно имперских амбиций.
Он демонически и властно всячески опирался на «светлую теорию» Карла Маркса, всецело так приспособленную под его собственные антинародные нужды.
Его знаменитое: «Если
