борьбой за более чем явственно мнимую социальную справедливость.
От всех их немыслимо пламенных словопрений, казалось, вполне ведь должно было вспыхнуть пламя, в котором разом уж до конца сгорит всякое насилие над абсолютно любым человеческим «я», — да вот однако то были одни только самые никчемные слова, сказанные с иступленной верой в мутную, несусветную ахинею.
Все мысли тех еще добрейших мечтателей, и вправду готовых перевернуть мир, крутились разве что вокруг собственного носа.
Им было явно так совсем невдомек, как это вообще планета Земля четыре с половиной миллиарда лет вращалась вокруг некогда совершенно безымянного Солнца без их до чего настойчивого и вполне так руководящего во всем том участия.
Их мировоззрение было узким, прямолинейным, двухмерным, а иным оно и быть уж никак совсем не могло. Книжные, высокоморальные постулаты громоздки и аморфны; подгонять под них живую жизнь — значит чудовищной силой разом так и укладывать ее на прокрустово ложе.
А между тем надобно бы не жизнь калечить всячески ее подстраивая под сухую теорию, а искать самые верные способы вполне наращивать на скелете абстракции более-менее реальные мышцы.
Те что и впрямь действительно будут же способны хоть как-либо сдвинуть общественный организм к неким славным грядущим свершениям.
А если совсем наоборот — резать и резать по живому, так и вонзаясь при этом в плоть неурядиц, чтобы дойдя до самой кости вырезать же сколь многое «гнилое и лишнее», — то этим проклятым путем народ лишают надежды на какое-либо неподдельно славное будущее.
Книжные теории легко порождают звенящую пустоту; и именно потому их применение в управлении страной никак не может стать самой уж достойной предтечей лучшего миропорядка.
Но весьма грубая убедительность общественно признанной глупости складывается из самого множества мелких шажков центральной тоталитарной власти — и этот путь, в конце концов, приводит в трясину идеологического, зрелого маразма.
Те, кто первыми прокладывал дорогу крайне невежественным массам, были вполне по-житейски — изумительно искренни: в самом же пылу чудовищного самоослепления чисто вот только грядущими «вселенскими благами», которые те якобы и вправду захотели подарить всем народам земли.
Именно эта искренность и позволила им заразить толпы идеей: взять черное зло — и в единый миг полностью его искоренить.
Душевный настрой этаких худых и хмурых зачинателей революции был вот считай как у узников, внезапно вырвавшихся из подземелья на долгожданную свободу. А именно потому им и довелось стать заклятыми врагами общественного спокойствия, вступив в фазу активную борьбы со злом так и сыпля при этом самыми пустозвонными словами.
И ведь мало кто из тогдашней интеллигенции и вправду помешал действительно же распространять всякую хулу на «серую дореволюционную обыденность», а еще и как можно шире, дальше и весьма так раздольнее.
Этим «маститым реформаторам» собственно и выпало же сеять семена анархических идей, наспех выдуманных в угаре винных паров и спертого воздуха тогдашних гостиных.
Причем сколь еще многие радетели грядущих благ были расхристанны и крайне разношерстны — во всей своей скоморошьей красе и чертовски же пестрой гамме.
В российском, нечерновом варианте событий тени Французской революции лишь разве что считай так втрое затем вот сгустились.
Якобинцы, при всем их лютом изуверстве, желали очищения и света — не разрушения всех устоев общества. Большевики же смотрели на мир вовсе иначе и проще: им надо было все то прежнее — в единый миг раз навсегда — сокрушить.
Деникин писал об этом так:
«Этот упрощенный большевизм — с типичными чертами русского бунта — проводить было тем легче, что он отрешился от всяких сдерживающих моральных начал, поставив целью первоначальной своей деятельности одно чистое разрушение, не останавливаясь при этом перед угрозой военного разгрома и разорения страны».
И все это — оттого, что они вовсе не раз ставили именно себя на место ГОСПОДА Бога, которого, по их «передовым» представлениям, вообще и не существовало в самой природе вещей.
Более ранние «пташки народной воли» были, во всей своей массе, деистами: Бог, мол, есть, да только он никак не во что не вмешивается — сидит где-то в сторонке, на завалинке.
Те же, кто пошел путем самого отъявленного обличения рабского и господского быта, были готовы драться за свою голую правду, уничтожая при это сами основы минувшего — а не преобразуя его сколь так осторожно же и постепенно.
И главное всем им еще изначально было на деле свойственна самая святая вера в блаженное бытие, вполне так заранее гарантированное буквально-то каждому после победы их идей за исключением разве что только ведь самых отчаянных кровопийц и «душителей свободы».
Но главное: они теперь истово верили совсем не в ту загробную светлую жизнь — в ее существовании они вполне окончательно ныне уж полностью явно так разуверились.
Нет им теперь явно был нужен именно тот чисто земной, «по воде вилами писаный» аналог.
И это именно ради него им и следовало перекроить довольно-таки многое сколь еще явственно переделав его чисто по-своему.
И вот как раз тогда, дескать, великое счастье всенепременно же разом затем и нагрянет.
Раз ему ныне только лишь явно препятствует именно так столь безобразное «засилье старого рабства и варварства».
Да только вот как бы не так.
И дело тут совсем не в атеизме как таковом, а именно в той совершенно слепой убежденности, что будто бы мир скроен плохо и его вполне вот действительно надо бы сколь спешно переиначить — по образцу того, что и впрямь-таки кажется сколь донельзя полезным так и кипящему энтузиазмом ее самому верному преобразователю.
А нечто подобное — это и есть самое пустоголовое, суровое мудрствование: в нем никак не больше здравого смысла, чем в народной сказке с самым так вполне уж заранее более чем определенно счастливым концом.
В книжных реалиях все подчас слишком уж просто: лютая мигрень спешно лечится усекновением головы.
А революция как раз-таки и занимается именно подобными делами — да еще и с самым небывалым размахом, благословляя и боготворя своих ничтожных вождей, которых и наделили революционные толпы тем еще самым «суверенным правом».
Да, жизнь и впрямь необычайно тяжка под бесчестным гнетом безжалостных эксплуататоров; капиталистическое (а прежде феодальное) угнетение действительно было черным мраком и явным врагом всякого духовного прогресса.
Однако вот жесткое подавление воли и закабаление человека человеком слишком так давно приняло самые закостенелые формы: существенных перемен ждать тут вполне вот действительно трудно.
Оно явно сжилось с нами — как кандалы, влитые в самую плоть давнего узника.
И никаким суровым насилием от этого было никак явно уж совсем не избавиться.
И надо бы помнить: внешнее, вызывающее столь тяжкое отторжение закабаление явно не проистекает от того самого еще стародавнего «животного происхождения» человека.
Института рабства в современном понимании в первобытности попросту так явно еще не существовало. Жестокая эксплуатация человека человеком — новообретение зрелой цивилизации; она не никак была самым естественным олицетворением «первоначального зверя».
С животными проявлениями бороться можно и нужно насилием; а с огрехами недостаточной цивилизованности — разбираться следует медленно, культурно и осторожно.
Угнетение — продукт явной надстройки над примитивной дикостью; естественное следствие строго иерархически обустроенного бытия. Это темная сторона культурной действительности, шлак возвышенного величия, который виден особенно отчетливо на фоне некоторых великих исторических мест.
И нет ничего же яснее: такое положение вещей всецело противоречит самым наилучшим чувствам и причиняет достойному сердцу самую так отчаянную боль.
А потому-то разум всяких самых разных просвещенных людей и противопоставил свои возвышенные принципы самому так плачевному, но целыми веками вполне устоявшемуся обустройству нынешнего общества.
Однако нашлись же умники, которые без всяких долгих прений, столь откровенно вооружившись «Капиталом», и впрямь вознамерились привести весь этот многоликий мир в самое полное соответствие чьему-то безмерно же лучезарному идеалу. А между тем этому эксперименту заранее так еще была уготована кромешная тьма беспочвенных (хотя и «всеблагих») начинаний.
Из тех еще самых скороспелых прожектов ничего хорошего никогда не выходит: без всякой сверки с реалиями суровой действительности и до чего многолетней обкатки на практике такие вещи до добра точно вот никого не доведут — даже если речь всего-то лишь и пойдет о какой-либо самой малой доморощенной артели построенной на самых так чисто экспериментальных принципах.
Что уж тогда говорить о том чрезвычайно большом перевороте во всей той сколь необъятно широкой сфере всех так или иначе имеющихся экономических связей внутри огромного и столь патриархального государства, каким была та еще огромная и лоскутная Российская империя.
Да и вообще этакому «великому почину» словно на роду еще было написано: возродить же идолопоклонство — со всеми его атрибутами и, прежде всего, с человеческими жертвоприношениями во имя крайне призрачного «светлого будущего».
Савинков в своей книге «То чего не было» писал:
«Только тот делает революцию, только тот поистине творит будущее, кто готов за други своя положить душу свою… …Надо отдать все, уметь отдать все. Только в смерти — ценная жертва…»
Умереть во имя революции или — куда логичнее — голову свою сложить за родину можно было буквально так еще во всякие былые времена. Да только праведной данная жертва бывает разве что лишь тогда, когда к ней побуждает внутренняя причина, а не внешняя.
Принять же данную жертву от тех других да еще и с этаким явным олимпийским спокойствием, стоя при этом совсем в стороне, способны только крайне предприимчивые, самовлюбленные негодяи, не ставящие ни во что всякую чужую жизнь.
Эти прощелыги, столь откровенно взъевшись на бесправие, слали на гибель во имя некоего абстрактного блага совсем уж «неродное им поколение», так и возлагая его на плаху грядущего всеобщего затем процветания.
И вот ведь ради личного своего преуспеяния они и вправду готовы были обещать хоть Луну с неба — как тот пылкий любовник, так и склоняющий невинную девицу к близости был некогда щедр на посулы, зато вот после он был способен на любую подлость. (Автор имеет в виду те еще былые нравы не теперешние.)
Деникин более чем весьма толково описывал, как серая толпа до чего еще слепо пошла за большевистскими, почти так мистическими обещаниями.
Однако именно таково уж само вот свойство простого народ он вполне так хотел быть обманутым любым лучиком надежды; те же, кто сыто жил на швейцарских хлебах, на обещания вовсе так не скупились:
«…Народ жил еще миражами, хотел быть обманутым и поддавался соблазну».
Да может быть как-то вот явно подумает, что некие добрые люди, пусть и совсем неуклюже, пытались сделать жизнь в России несколько лучше — но
