стадное и искусственно усиливает всякое ведь на редкость исключительно поверхностное.
И это именно оно формирует совсем необъятное по всему своему вселенскому масштабу, но при всем том крайне же неглубокое сознание среднестатистического обывателя.
И это уж с его помощью всякое аляповато-восторженное творчество тогда уж и начинает тешить беса больших и малых амбиций — у тех самых червей-буквоедов, откровенно переполненных «глубокомысленными замыслами» о самой вернейшей реализации общенациональных и классовых устремлений.
И разумеется, по их собственному убеждению, все это непременно еще должно было привести к тем самым «наилучшим дням» — к будущему, якобы сколь еще несоизмеримо более светлому, чем все то нынешнее и настоящее.
51
И ведь, как правило, тот самый эгоизм, который неизменно является едва ли не главным стимулом человеческих поступков при подобных крайне нездоровых поползновениях к тотальному разрушению основ прежнего общества, сходу и вполне осознанно разом стушевывается.
Зато наружу предельно отчетливо выпячивается некий «великий долг перед родиной», а также прочие подобные декларации — по сути своей смехотворные, покуда за ними не стоит самая доподлинная и чисто внутренняя чья-то с молоком матери вполне до конца усвоенная необходимость.
А за всем этим, возможно скрывается лишь одно: тот никуда из нас вовсе не девшийся, до сих самых пор никак не изжитый животный эгоизм.
И потому главная задача нашей современности как раз и состоит в том, чтобы превратить его в эгоизм развитый — в эгоизм по-настоящему во всем более чем широко человеческий.
А для всего того следовало бы еще уж и поискать пути к самому так более чем естественно медленному и постепенному высвобождению внутренних пружин личностного «я».
Причем именно чтобы именно они и впрямь со временем вполне еще смогли вот послужить реальной первоосновой для рождения подлинно всеобщего грядущего счастья.
Да только чего тут только поделаешь, если все эти вычурные принципы политического переустройства общественного бытия — не более чем дикая фальшь и вечная игра воспаленного воображения?
Сознанию куда привычнее будет питаться блеклыми иллюзиями — и потому оно оказывается крайне болезненно подслеповатым.
Оно считай в упор не видит того ведь самого главного.
А именно как раз того, что всем обыденным бытом праздного обывателя по-прежнему распоряжается все тот же дремучий эгоизм, доставшийся нам от безумно древнейших времен.
И если приглядеться к его свойствам повнимательнее, они явно оказываются на редкость нелицеприятны — каков бы ни был их внешний облик.
Именно об этом, кстати, пишет Уильям Сомерсет Моэм в своей публицистической книге Подводя итоги:
«Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, — даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения».
52
Да только — это самое до чего сладостное — даже и в самом своем явном предвкушении — удовольствие далеко не всегда оказывается тут хоть сколько-нибудь вполне ведь уместным.
Куда чаще речь идет о жестком требовании к самому себе, а именно той самой непомерно великой жертве, без которой человеку попросту явно так будет никак не обойтись.
Но это и впрямь совсем не романтично — и уж тем более не героично.
«Давайте-ка бестрепетно запрячем все низменное и скотское как можно только подалее, чтобы его отныне вовсе никто совсем не замечал», — говорит нам современная культура.
А философия вторит ей, выводя на первый план государство, а не отдельного человека.
И потому вот все то вполне естественное в человеческой психологии более чем поспешно затушевывается — во имя тех сколь угодно светлых, но при этом по-прежнему праздных мечтаний о некоей явно оторванной от всяких реалий до чего блаженной же личности.
53
И это как раз над этим искусство и та до крайности же прикладная философия как раз и поработали сколь еще особенно усердно — результатом чего и стали всякие жуткие социальные потрясения.
И никак не стоит думать, будто всему виной тут разве что некие отдельные демонические личности.
Нет — роль политических лидеров становится и впрямь по-настоящему сколь безмерно значительной лишь только тогда, когда они явно оказываются у самого кипящего котла политической власти.
А между тем в том числе и сегодня, когда всякое вот возвышенное искусство и вправду берется обнажать низменные корни человека, делает оно это, как правило, чрезмерно пафосно и аморфно — с до чего еще отчетливым душком «святого пыла» праздности, а вовсе не в попытке показать самые подлинные истоки человеческой добродетели и самых низменных его инстинктов.
А между тем вся эта вдоль и поперек исхоженная грязь житейской обывальщины — не более чем самый необходимый строительный материал для всего того действительно большого и живого.
Причем не только как некий внешний фактор: ей надлежит стать именно корнями того, что уж сколь еще глубоко зреет где-то внутри.
И это разве что прорастая из сырой земли, искусство и впрямь-таки будет вполне способно как есть действительно потянуться к солнцу — и засиять красками самого подлинного и никем уж явно ненадуманного всеобщего бытия.
Тогда как задушевная чистота слишком часто же скрывает в себе крайне так совсем неприглядные черты самых ведь более чем весьма тяжелейших пороков.
И прежде всего — порок святой наивности, один из самых опасных во всей этой вполне по-прежнему до чего только трудной и нелегкой жизни.
54
А впрочем — да: всякое подлинное искусство действительно создает широкую панораму того, что день за днем происходит в мире — блекло, буднично, в сутолоке, — раскрашивая серую обыденность множеством оттенков страстей и чувств.
Однако настоящее искусство вовсе не абстрактно.
Его сущность — не в свете, якобы более чем разом пролившемся на грешную землю с тех еще исключительно так весьма далеких небес.
Нет, в нем есть лишь разве что самая крошечная примесь неземного — преломленного под разными углами в очень богатой на эмоции душе гениальной творческой личности.
И уже потом, со страниц произведения, на нас и может вот изливаться музыка света и теней — если, разумеется, автор внутренне достоин.
Однако ни одной книгой нельзя укрыться от серой реальности сурового быта.
Напротив — попытка спрятаться внутри слов и букв высокого духом текста лишь делает все окружающее еще уж явно во всем до чего только безрадостнее.
Миражи «светлого будущего» стали столь выпуклы именно как раз потому, что люди начали воспринимать идеи как нечто более чем вещественное.
А ведь идеи — бесплотны, аморфны и опасны, когда их принимают за некую вполне материальную данность.
Сознание масс меняется не метафизическими формулами, а простыми, житейскими стимулами.
Философские бредни стоит оставить книжным теоретикам.
Простому человеку нужны самые элементарные вещи — ему вот точно никак не до полета чьего-то крайне утонченного ума.
Его сознание формирует до чего широкий, грубый, непритязательный общественный быт.
И многие его черты откровенно скотские и стяжательские.
Эти люди вполне способны отличить барана от баранки — но любые философские постулаты для них звучат как латинская тарабарщина врачей между собой.
Причем если обычные доктора лечат тело, то «доктора общественных язв» нередко калечат разум.
Потому как всякий тот, кто насильно притягивает заоблачные идеалы к серым житейским реалиям, губит то, что должно было прорасти из земли, а не рухнуть с небес.
Новому и светлому надлежало взойти снизу — из недр повседневной, сколь еще донельзя упрямо скотской действительности.
А это рост, а не обрушение небес на землю.
И если образованные, духовно развитые люди действительно видят на горизонте светлые дали, то пламя, возносящее души, должно быть несколько иным, чем то, что сжигает плоть инакомыслящих.
То есть оно никак не может иметь ничего общего с кострами на которых новая священная инквизиция будет сжигать всех тех даже и потенциальных противников «единственно отселе верных истин».
Да и вообще всякие нарезанные ломтями догматы сходу так превращают всякий дух живой мысли в один только мелко нарезанный мясной фарш.
Ну а тем самым исходным сырьем для того фарша становятся самые лучшие люди своего времени — и их во всем том дальнейшем никак затем ненародившиеся потомки.
Правда кто-то без всякой меры явно уж чересчур так резво спешил.
Да только вот кому-то тому, кто желал «всего и сразу», следовало бы уйти куда подалее от общества и стойко воплощать в жизнь свои теории где-нибудь далеко в тайге, посреди верных единомышленников.
Да, среди этих людей были вполне искренние, светлые души, действительно желавшие спасти весь этот мир от всех тенет лютой тьмы.
Но золотая монета истины в их речах слишком уж быстро подменялась грязным и потным медяком всякой вот крайне липкой и слащавой демагогии.
А кроме того они явно не знали законов живой диалектики — или попросту разом на корню отрицали все уставы серой повседневности.
Да и вообще вот все те, кому важна была форма, а не содержание, более чем охотно примыкали ко всем тем вполне искренним идеалистам — не понимая, в чем именно заключается то или иное общественное благо.
В итоге все это столпотворение праздных мечтателей вполне на деле становилось смертельно же опасным для всего того, где еще только теплилась искра разума.
Ну а потом разом настало адское время отчаянно горьких революционных явей.
И уж, ясное дело, всплеском анархии неизбежно вскоре так приходило сущее наводнение воинственной серости, вальяжно облачившейся в шкуру идеализма ради безраздельной власти над совершенно отныне обезличенными массами.
Да уж одних тех весьма искренних ожиданий добра оказалось довольно-то весьма маловато.
Книжные откровения никак не заменяют реальной работы над человеческой природой.
Именно так тот самый «сладостный скарб» возвышенных чувств обернулся сосудом скорби — в стране, где надолго воцарилось самое бескрайнее насилие.
Однако вот даже в годы великого террора точно те мечтатели столь же благовейно продолжили грезить о времени, когда бесподобно жаркое и сладостное добро обнимет разом так сходу уж всех и поведет за ручку в царство истины.
И это именно они столь доблестно построили совершенно иной мир в своем воображении — и никак не заметили, как подлинная реальность захлебывается кровью во имя той бесславной и лживой иллюзии.
Если же подлинное счастье когда-либо вообще и будет еще возможно на деле создать, то лишь на земле хоть сколько-то очищенной прежде так всего от всякого суетливого себялюбия в людях не напечатанных на плакатах, а вполне себе явно живых и тяжко дышащих под всем тем немалым гнетом своего склочного быта.
Но вместо этого вполне нашлись те на редкость пронырливые прохиндеи, пообещавшие до чего мгновенно же воплотить «новые принципы», а на деле они повели общество по пути, где иллюзия оказалась гораздо важнее всякой до чего простой людской жизни.
55
Хотя тут, разумеется, никто и спорить ведь вовсе никак не станет.
Да — сияюще
