не более чем дикая фальшь и вечная игра воспаленного воображения?
Сознанию куда привычнее будет питаться блеклыми иллюзиями — и потому оно оказывается крайне так болезненно подслеповатым.
Оно считай в упор не видит того ведь самого главного.
А именно как раз того, что всем обыденным бытом праздного обывателя по-прежнему распоряжается все тот же дремучий эгоизм, доставшийся нам от безумно древнейших времен.
И если приглядеться к его свойствам повнимательнее, они явно оказываются на редкость нелицеприятны — каков бы ни был их внешний облик.
Именно об этом, кстати, пишет Уильям Сомерсет Моэм в своей публицистической книге Подводя итоги:
«Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, — даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения».
52
Да только — это самое до чего сладостное — даже и в самом своем явном предвкушении — удовольствие далеко не всегда оказывается тут хоть сколько-нибудь вполне ведь уместным.
Куда чаще речь идет о жестком требовании к самому себе, а именно той самой непомерно великой жертве, без которой человеку попросту явно так будет никак не обойтись.
Но это и впрямь совсем не романтично — и уж тем более не героично.
«Давайте-ка бестрепетно запрячем все низменное и скотское как можно так только подалее, чтобы его отныне вовсе так никто совсем не замечал», — говорит нам современная культура.
А философия вторит ей, выводя на первый план государство, а не отдельного человека.
И потому вот все то вполне естественное в человеческой психологии до чего поспешно затушевывается — во имя тех сколь угодно светлых, но при этом по-прежнему праздных мечтаний о некоей явно оторванной от всяких реалий до чего блаженной же личности.
53
И это как раз над этим искусство и та до крайности же прикладная философия как раз и поработали сколь еще особенно усердно — результатом чего и стали всякие жуткие социальные потрясения.
И никак не стоит думать, будто всему виной тут разве что некие отдельные демонические личности.
Нет — роль политических лидеров становится и впрямь по-настоящему сколь так безмерно значительной лишь только тогда, когда они явно оказываются у самого кипящего котла политической власти.
А между тем в том числе и сегодня, когда всякое вот возвышенное искусство и вправду берется обнажать низменные корни человека, делает оно это, как правило, чрезмерно пафосно и аморфно — с до чего еще отчетливым душком «святого пыла» праздности, а вовсе не в попытке показать самые подлинные истоки человеческой добродетели и самых низменных его инстинктов.
А между тем вся эта вдоль и поперек исхоженная грязь житейской обывальщины — не более чем самый необходимый строительный материал для всего того действительно большого и живого.
Причем не только как некий внешний фактор: ей надлежит стать именно так корнями того, что уж до чего глубоко зреет где-то внутри.
И это разве что прорастая из сырой земли, искусство и впрямь-таки будет вполне ведь способно как есть действительно потянуться к солнцу — и засиять красками самого подлинного и никем уж вовсе ненадуманного всеобщего бытия.
Тогда как задушевная чистота слишком часто же скрывает в себе крайне так вовсе совсем неприглядные черты самых ведь до чего еще тяжелейших пороков.
И прежде всего — порок святой наивности, один из самых опасных во всей этой вполне по-прежнему до чего только трудной и нелегкой жизни.
54
А впрочем — да: всякое подлинное искусство действительно создает широкую панораму того, что день за днем происходит в мире — блекло, буднично, в сутолоке, — раскрашивая серую обыденность множеством оттенков страстей и чувств.
Однако настоящее искусство вовсе не абстрактно.
Его сущность — не в свете, якобы более чем разом пролившемся на грешную землю с тех еще до чего только далеких небес.
Нет, в нем есть лишь разве что самая крошечная примесь неземного — преломленного под разными углами в очень богатой на эмоции душе гениальной творческой личности.
И уже потом, со страниц произведения, на нас и может вот изливаться музыка света и теней — если, разумеется, автор внутренне достоин.
Однако ни одной книгой нельзя вот укрыться от серой реальности сурового быта.
Напротив — попытка спрятаться внутри слов и букв высокого духом текста лишь делает все окружающее еще уж явно во всем до чего только безрадостнее.
Миражи «светлого будущего» стали столь выпуклы именно как раз потому, что люди начали воспринимать идеи как нечто более чем вещественное.
А ведь идеи — бесплотны, аморфны и опасны, когда их принимают за некую вполне материальную данность.
Сознание масс меняется не метафизическими формулами, а простыми, житейскими стимулами.
Философские бредни стоит оставить книжным теоретикам.
Простому человеку нужны самые элементарные вещи — ему вот точно никак не до полета чьего-то крайне утонченного ума.
Его сознание формирует до чего широкий, грубый, непритязательный общественный быт.
И многие его черты откровенно скотские и стяжательские.
Эти люди вполне способны отличить барана от баранки — но любые философские постулаты для них звучат как латинская тарабарщина врачей между собой.
Причем если обычные доктора лечат тело, то «доктора общественных язв» нередко калечат разум.
Потому как всякий тот, кто насильно притягивает заоблачные идеалы к серым житейским реалиям, губит то, что должно было прорасти из земли, а не рухнуть с небес.
Новому и светлому надлежало взойти снизу — из недр повседневной, сколь еще донельзя упрямо скотской действительности.
А это рост, а не обрушение небес на землю.
И если образованные, духовно развитые люди действительно видят на горизонте светлые дали, то пламя, возносящее души, должно быть несколько иным, чем то, что сжигает плоть инакомыслящих.
То есть оно никак не может иметь ничего общего с кострами на которых новая священная инквизиция будет сжигать всех тех даже и потенциальных противников «единственно отселе верных истин».
Да и вообще всякие нарезанные ломтями догматы сходу так превращают живую мысль в фарш.
А исходным сырьем для этого фарша становятся лучшие люди своего времени — и их во всем том дальнейшем ненародившиеся потомки.
Правда кто-то вот без всякой меры явно спешил.
Однако вот кому-то тому, кто желал «всего и сразу», следовало бы уйти куда подалее от общества и стойко воплощать в жизнь свои теории где-нибудь далеко в тайге, среди единомышленников.
Да, среди этих людей были вполне искренние, светлые души, действительно желавшие спасти весь этот мир от тьмы.
Но золотая монета истины в их речах слишком уж быстро подменялась грязным медяком.
Они не знали законов живой диалектики — или попросту разом на корню отрицали все уставы серой повседневности.
Да и вообще вот все те, кому важна была форма, а не содержание, более чем охотно примыкали ко всем вполне так искренним идеалистам — не понимая, в чем именно заключается то или иное общественное благо.
В итоге все это столпотворение праздных мечтателей вполне вот на деле становилось смертельно же опасным для всего того, где еще теплилась искра разума.
Ну а потом настало адское время отчаянно горьких революционных явей.
И уж, ясное дело, всплеском анархии неизбежно так вскоре вот приходило сущее наводнение воинственной серости, вальяжно облачившейся в шкуру идеализма ради безраздельной власти над обезличенными массами.
Да уж одних тех весьма искренних ожиданий добра оказалось довольно-таки мало.
Книжные откровения никак не заменяют реальной работы над человеческой природой.
Именно так тот самый «сладостный скарб» возвышенных чувств обернулся сосудом скорби — в стране, где надолго воцарилось бескрайнее насилие.
Однако вот даже в годы великого террора точно те мечтатели столь же благовейно продолжили грезить о времени, когда бесподобно жаркое и сладостное добро обнимет разом так сходу всех.
Они вот уже столь доблестно построили совершенно иной мир в своем воображении — и никак не заметили, как подлинная реальность захлебывается кровью во имя лживой иллюзии.
Если же подлинное счастье когда-либо вообще и возможно, то лишь на земле, очищенной прежде всего от всякого суетливого себялюбия в людях не напечатанных на плакатах, а вполне себе явно живых и тяжко дышащих под всем гнетом своего склочного быта.
Но вместо этого вполне нашлись до чего пронырливые прохиндеи, пообещавшие до чего мгновенно же воплотить «новые принципы», а на деле они повели общество по пути, где иллюзия оказалась гораздо важнее жизни.
55
Хотя тут, разумеется, никто и спорить ведь вовсе не станет.
Да — сияюще радостное соприкосновение с возвышенным искусством действительно облагораживает душу человека, делает ее утонченнее и светлее.
Однако именно эта светлая завороженность безо всяких лишних церемоний способна разом так заслонить собой все то до чего непотребно бездонное царство социального зла.
А уж сместить его с трона никак невозможно никакими одними лишь переименованиями и перераспределениями, ибо зиждется оно не на доктринах, а на самой общественной психологии — не на лозунгах «по совести», а на глубинных привычках сознания.
Можно сколько угодно менять названия и переставлять фигуры, но главные постулаты общественной жизни при этом останутся теми же.
Подначивать же бедствующих пролетариев идти «иным путем», не меняя оснований быта, означает всего лишь облачать их в яркие одежды праздных иллюзий.
Голод и холод устраняются не декларациями — их можно ликвидировать лишь со временем, весьма так последовательно снося чертоги и сегодня так никак не вчерашнего невежества.
А достигается это одним лишь самым постепенным повышением общей образованности серых масс простого народа.
Причем просвещение должно быть по-настоящему аполитичным: того, кто не умеет мыслить самостоятельно, никаким промыванием мозгов ничему не научишь.
А те, кто способен напрягать ум, разберутся сами — дай им лишь подлинную возможность стать действительно грамотными.
Однако же воспитанные в духе восторженной праздности всегда так стремились одолеть крутой подъем одним рывком, выводя до чего простые формулы самого так мгновенного всеобщего спасения.
И почерпнули они их из книг, где черным по белому было написано, будто резкий разрыв с прошлым создает условия для будущего счастья всего человечества.
И, разумеется, дело тут вовсе не в самом искусстве.
Куда опаснее те, кто истово исповедует ту самую мнимую самовозвышенность всякого «приобщенного» то есть того, кто всею душою соприкасается с культурой издали, потребительски и крайне утилитарно.
Главной опорой этой зыбкой позиции служит самая явная убежденность, что достаточно ведь будет внимать искусству всей воспаренной душой — и этого будто бы уже явно окажется вполне вот довольно для весьма полноценного внутреннего преображения.
Между тем без труда мысли, без дисциплины понимания и без реального участия в жизни никакое эстетическое умиление не способно изменить ни человека, ни общество.
56
Однако при всем том им зачастую вовсе не было суждено
