хоть сколько-то вполне уразуметь главное: всякий вычурный слог произведения — всего лишь нескромная наука выставлять наружу красивое по форме, но вовсе не по всему своему подлинно величественному и трепетно духовному содержанию.
Внутреннее оно уж неизменно требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного лишь весьма благостного умиления внешней красивостью самых так разных форм человеческого творчества.
Даже живая и неживая природа, между тем, прекрасно умеет творить — что, однако, вовсе не повод для ее самого безоглядного обожествления, как это некогда делали наши до чего далекие предки.
Природное творчество всегда несет в себе собственный, не поверхностный, а прежде всего внутренний и элементарный смысл.
И творению рук человеческих надлежит быть именно таким же — иначе оно становится одной лишь бездонной пустопорожностью в красивой, внешне ослепительной обертке.
А также вот вполне уж ясно и то, что подобные яркие задумки восторженного воображения неизбежно вредны своим псевдоподобием реальным условиям некнижного бытия.
Подсахаренная жизнь более чем объективно делает действительность разве что лишь только солонее, чем она была некогда прежде.
Жизненная правда подчас слишком горька для всякого своего весьма полноценного отображения?
Да — именно так оно и есть.
Однако — это одно ведь самое честное и смелое раскрытие всей подноготной крайне уж вязкой во всей своей сущей безыдейности сколь и впрямь на редкость невзрачной действительности и будет на деле способно когда-либо по-настоящему изменить ее к чему-либо совсем безупречно явно ведь наилучшему.
Всякое же до чего сладострастное приукрашивание пресной и будничной окружающей жизни разве что лишь сколь немилосердно отягощает ее и без того многочисленные изъяны.
Причем речь тут идет как раз о той более чем обыденной современности, которая для кое-кого с самого ведь еще рождения весьма неизменно казалась до самого так отчаяния полностью же опостылевшей.
57
Причем сделать ее хоть сколько-нибудь значительно лучше — задача, и впрямь, непосильная для одного поколения действительно интеллектуально развитых людей.
И все-таки уже сегодня крайне необходимо хоть что-нибудь предпринять ради того, чтобы для наших праправнуков обычаи военного разрешения споров между царствами и государствами в конце концов превратились в нечто столь же дикое и архаичное, как древние папуасские практики поедания своих лютых врагов.
И для всего этого никак не подойдет никакая вычурная «борьба добра со злом».
Здесь требуется нечто совсем иное — то, что способно обнажить человеческую натуру во всей ее предельно неприкрытой (в пределах пристойности) до чего еще откровенной дикости.
Да только как до этого дойти, коли куда легче будет высмеивать армию, чем политиканов, подло использующих ее во имя собственных олигархических интересов?
Вонзать клинки в живую плоть — дело, оказывается до чего только, благородное.
А вот обнажать уродливую изнанку той тьмы, что до чего явственно звучит в самом громогласном слове «война», никто вот никак никогда не спешит.
И главная причина того, почему подобное обнажение никому не по вкусу, кроется именно в том, что внешний глянец восторженного героизма и пышной чувственности легко заслоняет собой целый мир страданий и страждущих.
Зато именно он сколь безотчетно наделяет некоторых недальновидных стратегов ощущением могучего импульса к тем еще самым до чего только «магическим» преобразованиям.
И тогда эти ярые зачинатели «славных дел» начинают ощущать себя настоящими чудотворцами — людьми, которым будто бы достаточно громко и раскатисто произнести нужные заклинания, чтобы все необходимое тотчас же произошло само вот собой.
58
И ведь все это — не более чем самое так весьма искрометное производное удивительно нежных чаяний, настоянных на восторженном оптимизме и слякотно-благодушных ожиданиях куда более светлых дней некой иной, чем прежде, необъятно широкой общественной жизни.
Да только все это оказалось на деле так преждевременным — донельзя аморфным и пафосным.
А для всякого своего доподлинного воплощения в жизнь все эти общечеловеческие устремления неизбежно должны были опираться на одну лишь крайне незатейливую и обыденную житейскую правду.
И добыть ее можно было разве что из всякого мелкого сора и самой неприметной серой обывальщины — не брезгуя ничем из того, что способно ненароком запятнать и надолго испачкать.
А это, в свою очередь, неизбежно же требовало самого непосредственного соприкосновения с тем крайне нежеланным и прискорбным — со всем тем, что и впрямь поднимает в душе черный мрак отвращения и горя.
И потому, чтобы не мудрствуя лукаво на деле осуществить действительно так насущные социальные перемены, искусство — вовсе не заоблачно элитарное, а живое — должно было сколь бескомпромиссно и прилюдно обнажать гниющие язвы всего того весьма современного ему общества.
59
Ну а самые всевозможные милостивые и торжественно-клятвенные начертания ласковых красивостей общественную жизнь вовсе не украшают — они лишь делают человеческую душу несоизмеримо стыдливее и одновременно с этим приторно восторженнее.
Слащавая патока пафосного слога не рвет душу на части — напротив, она вполне во всем способствует слепому читательскому самолюбованию.
Внешнее удобство изящной формы это и есть главный признак литературы, создаваемой именно ради максимального ублажения читателя, а также ради столь же вздорного заигрывания с теми наиболее отвлеченно-мечтательными струнами в самой глубине его души.
И именно здесь пролегает та до чего суровая, ни с чем не соразмерная граница между подлинной — почти всегда «кровоточащей» — фантазией и всеми теми уловками, что более чем беззастенчиво пытаются всецело ее подменить всякими крайне дешевыми суррогатами.
60
И именно в этаком ярком свете всякая прежняя радость от всего того светлого в этой жизни сходу же превращается в самый универсальный ключ буквально ко всему в этой необъятной вселенной, которая при этом весьма резко и вполне явственно совсем так не в меру более чем схематично упрощается.
А происходит нечто подобное главным образом как раз потому, что кто-то так и не желает понять простую вещь: легкость и простота — не исходная данность, а высшее достижение тех, кто сумел создать для них вполне ведь исключительно реальные условия.
И чтобы они действительно возникли, другим людям прежде вот всего пришлось на деле запачкать свои белые манжеты — грязью труда, а не чужой кровью.
И именно так оно и должно было быть ради хоть сколько-нибудь вполне еще достойного будущего всех их грядущих потомков.
Однако ход мысли у некоторых явно пошел в совершенно так вовсе иную сторону.
Они вознамерились все и везде сходу вот переделать, сколь еще наивно при этом полагая, что данное «исправление» и впрямь еще окажется совершенно так естественным и полностью окончательным.
А следовательно, для их горячих сердец великий оазис неземного счастья будто бы уже был где-то совсем рядом: достаточно лишь насильно распрямить согбенный стан скромного труженика — и дальше все само пойдет «как по маслу».
И именно в этом ключе зарождаются всякие благостные теории самого мгновенного преображения мира во что-то до чего только сказочно светлое.
А на этой почве и возникает само так понятие «бесслезной целесообразности», а из него далее прорастает чертополохом самая колоссальная жестокость, прежде так и неведомая во всей и без того доселе кровавой истории.
И вскоре уже никого далее не будут вот ужасать черные реалии хищного идеями века — слишком так обыденными они тогда становятся.
Причем одной из суровых первооснов этого серого конгломерата, ставшего затем и стражем, и орденом революции, было как раз то, что человеческая масса попросту совсем перепрела в тех до чего скудных условиях нового урбанистического быта.
А те, кто поднялся над ней, начали ощущать себя не просто господами, но и вершителями судеб — людьми, для которых законы пишутся явно так никак не про них, а для «тупых низов».
Эти выскочки вышли из мрака безвестности, и потому их души затем и оказались разве что лишь поверхностно облагорожены.
Вот почему просвещение таких людей сколь нередко лишь разом усиливает в них всю ту чисто прежнюю дикость, придавая ей форму холодного, апатичного безразличия ко всему, кроме разве что своего собственного ненасытного «я».
И в это наше якобы сколь так просвещенное время внешне культурный и респектабельный человек вполне способен, выйдя из концертного зала, тут же перейти к делам куда более прозаическим — скажем, к хладнокровному и предельно прагматичному устранению зарвавшегося конкурента.
А порой — и к чему-то несравненно вот явно так худшему.
Ибо в отчаянной борьбе за место под солнцем нынешние финансовые акулы без колебаний готовы угробить массы людей — лишь бы урвать кусок пирога, показавшийся им слаще того, что у них уже доселе был и есть.
61
Культура и искусство людей ни в чем хоть сколь-нибудь существенно не изменяют — они лишь делают их разностороннее, умственно развивают.
А нечто подобное, в случае с самыми так отъявленными негодяями, однозначно и безрадостно лишь усугубляет тот и без того самый явный ущерб, который они и впрямь еще будут способны причинить окружающему обществу.
И вот — более чем наглядный пример того, как дикарь, став почти полноценно культурным, но так и оставшись в душе тем же язычником, благодаря приобретенным им знаниям оказывается куда поболее страшным зверем, нежели был прежде — еще тот совсем примитивнейший вандал, с ними никак пока не знакомый.
Джек Лондон, «Морской волк»:
— У Спенсера?! — воскликнул я. — Неужели вы читали его?
— Читал немного, — ответил он. — Я, кажется, неплохо разобрался в «Основных началах», но на «Основаниях биологии» мои паруса повисли, а на «Психологии» я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки.
У меня не было соответствующего фундамента.
Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами.
Но из «Показателей этики» я кое-что извлек.
Там-то я и встретился с этим самым «альтруизмом» и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
«Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?» — подумал я.
Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения.
Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
— Что же еще вы там почерпнули? — спросил я.
Он сдвинул брови, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными.
Я чувствовал себя приподнято.
Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому как он привык проникать в души других.
Я исследовал девственную область. И странное — странное и пугающее — зрелище открывалось моему взору.
— Коротко говоря, — начал он, — Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен
