радостное соприкосновение с возвышенным искусством действительно облагораживает душу человека, делает ее утонченнее и значительно светлее.
Однако именно этакая сущая завороженность необычайно благостным светом безо всяких лишних церемоний способна разом вот заслонить собой все то совсем вот непотребно бездонное царство социального зла.
А уж сместить его с этого вечного трона будет никак невозможно никакими до чего только спешными переименованиями и перераспределениями всяких общественных благ, ибо зиждется все то социальное зло никак не на доктринах, а на самой людской психологии — не на лозунгах «по совести», а на глубинных привычках сознания.
Можно сколько угодно менять названия и переставлять фигуры, но главные постулаты общественной жизни при этом останутся в точности теми же.
Подначивать же бедствующих пролетариев идти «иным путем», не меняя самих так сказать оснований быта, означает всего лишь облачать их в яркие одежды праздных иллюзий.
Голод и холод устраняются не декларациями — их можно ликвидировать лишь со временем, весьма последовательно снося чертоги и сегодня так никак не вчерашнего невежества.
А достигается это одним лишь самым постепенным повышением общей образованности серых масс простого народа.
Причем просвещение должно быть по-настоящему аполитичным: того, кто не умеет мыслить самостоятельно, никаким промыванием мозгов ничему не научишь.
А те, кто способен напрягать ум, разберутся сами — дай им лишь подлинную возможность стать действительно грамотными.
Однако же воспитанные в духе восторженной праздности всегда так стремились одолеть крутой подъем одним рывком, выводя до чего простые формулы самого мгновенного всеобщего спасения.
И почерпнули они их из книг, где черным по белому было написано, будто резкий разрыв с прошлым создает условия для будущего счастья всего человечества.
И, разумеется, дело тут вовсе не в самом искусстве.
Куда опаснее те, кто истово исповедует ту самую мнимую самовозвышенность всякого «приобщенного» и пришпиленного к светлой духовности, то есть того, кто всею душою соприкасается с культурой издали, потребительски и крайне так во всем утилитарно.
Главной опорой этой зыбкой позиции служит самая явная убежденность, что достаточно ведь будет внимать искусству всей воспаренной душой — и этого будто бы уж явно окажется вполне вот довольно для весьма полноценного внутреннего преображения.
А между тем без труда мысли, без дисциплины понимания и без реального участия в жизни никакое эстетическое умиление не способно изменить ни человека, ни тем более общество.
56
Однако при всем том тем сказочно восторженным либералам зачастую никак не было суждено хоть сколько-то вполне уразуметь главное: всякий вычурный слог произведения — всего лишь нескромная наука выставлять наружу красивое по форме, но вовсе не по всему своему подлинно величественному и трепетно духовному содержанию.
Внутреннее оно уж неизменно требует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного лишь весьма благостного умиления внешней красивостью самых так разных форм человеческого творчества.
Даже живая и неживая природа, между тем, прекрасно умеет творить — что, однако, совсем еще не повод для ее самого безоглядного обожествления, как это некогда делали наши до чего далекие предки.
Природное творчество всегда несет в себе собственный, не поверхностный, а прежде всего внутренний и элементарный смысл.
И творению рук человеческих надлежит быть именно таким же — иначе оно становится одной лишь бездонной пустопорожностью в красивой, внешне ослепительной обертке.
А также вот вполне уж ясно и то, что подобные яркие задумки восторженного воображения неизбежно вредны своим псевдоподобием реальным условиям некнижного бытия.
Подсахаренная жизнь более чем объективно делает действительность разве что лишь только солонее, чем она и так была некогда прежде.
Жизненная правда подчас слишком горька для всякого своего весьма полноценного отображения?
Да — именно так оно и есть.
Однако — это одно ведь самое честное и смелое раскрытие всей подноготной крайне уж вязкой во всей своей сущей безыдейности сколь и впрямь на редкость невзрачной действительности и будет действительно на деле способно когда-либо по-настоящему изменить ее к чему-либо совсем безупречно явно так наилучшему.
Всякое же исключительно сладострастное приукрашивание пресной и будничной окружающей жизни разве что лишь сколь немилосердно отягощает ее и без того многочисленные изъяны.
Причем речь тут идет как раз о той сколь обыденной современности, которая для кое-кого с самого зарождения весьма неизменно казалась до самого так отчаяния полностью же опостылевшей.
57
Причем сделать ее хоть сколько-нибудь значительно лучше — задача, и впрямь, непосильная для одного поколения действительно интеллектуально развитых людей.
И все-таки уже сегодня крайне необходимо хоть что-нибудь предпринять ради того, чтобы для наших праправнуков обычаи военного разрешения споров между царствами и государствами в конце концов превратились в нечто столь же дикое и архаичное, как древние папуасские практики поедания своих лютых врагов.
И для всего этого никак не подойдет никакая вычурная «борьба добра со злом».
Здесь требуется нечто совсем иное — то, что способно обнажить человеческую натуру во всей ее предельно неприкрытой (в пределах пристойности) всякой той еще самой откровенной дикости.
Да только как до этого дойти, коли куда легче будет высмеивать армию, чем политиканов, подло использующих ее во имя собственных олигархических интересов?
Вонзать клинки в живую плоть — дело, оказывается исключительно уж явно до чего вовсе-то до конца, благородное.
А вот обнажать уродливую изнанку той тьмы, что более чем явственно звучит в самом громогласном слове «война», никто никак никогда не спешит.
И главная причина того, почему подобное обнажение никому не по вкусу, кроется именно в том, что внешний глянец восторженного героизма и пышной чувственности легко заслоняет собой целый мир страданий и страждущих.
Зато именно он сколь безотчетно наделяет некоторых недальновидных стратегов ощущением могучего импульса к тем еще самым до чего только «магическим» преобразованиям.
И тогда эти ярые зачинатели «славных дел» начинают ощущать себя настоящими чудотворцами — людьми, которым будто бы достаточно громко и раскатисто произнести нужные заклинания, чтобы все необходимое тотчас же произошло само вот собой.
58
И ведь все это — не более чем самое искрометное же производное удивительно нежных чаяний, настоянных на восторженном оптимизме и слякотно-благодушных ожиданиях куда более светлых дней некой иной, чем прежде, необъятно широкой общественной жизни.
Да только все это оказалось на деле так преждевременным — донельзя аморфным и пафосным.
А для всякого своего доподлинного воплощения в жизнь все эти общечеловеческие устремления неизбежно должны были опираться на одну лишь крайне незатейливую и обыденную житейскую правду.
И добыть ее можно было разве что из всякого мелкого сора и самой неприметной серой обывальщины — не брезгуя ничем из того, что способно ненароком запятнать и надолго испачкать.
А это, в свою очередь, неизбежно же требовало самого непосредственного соприкосновения с тем крайне нежеланным и прискорбным — со всем тем, что и впрямь поднимает в душе черный мрак отвращения и горя.
И потому, чтобы не мудрствуя лукаво на деле осуществить действительно так насущные социальные перемены, искусство — вовсе не заоблачно элитарное, а живое — должно было сколь бескомпромиссно и прилюдно обнажать гниющие язвы всего того весьма современного ему общества.
59
Ну а самые всевозможные милостивые и торжественно-клятвенные начертания ласковых красивостей общественную жизнь вовсе не украшают — они лишь делают человеческую душу несоизмеримо стыдливее и одновременно с этим приторно восторженнее.
Слащавая патока пафосного слога не рвет душу на части — напротив, она вполне во всем способствует слепому читательскому самолюбованию.
Внешнее удобство изящной формы это и есть главный признак литературы, создаваемой именно ради максимального ублажения читателя, а также ради столь же вздорного заигрывания с теми наиболее отвлеченно-мечтательными струнами в самой глубине его души.
И именно здесь пролегает та до чего суровая, ни с чем не соразмерная граница между подлинной — почти всегда «кровоточащей» — фантазией и всеми теми уловками, что более чем беззастенчиво пытаются всецело ее подменить всякими крайне дешевыми суррогатами.
60
И именно в этаком ярком свете всякая прежняя радость от всего того светлого в этой жизни сходу же превращается в самый универсальный ключ буквально ко всему в этой необъятной вселенной, которая при этом весьма резко и вполне явственно совсем не в меру более чем схематично упрощается.
А происходит нечто подобное главным образом как раз потому, что кто-то так и не желает понять простую вещь: легкость и простота — не исходная данность, а высшее достижение тех, кто сумел создать для них вполне так исключительно реальные условия.
И чтобы они действительно возникли, другим людям прежде ведь всего пришлось на деле запачкать свои белые манжеты — грязью труда, а не чужой кровью.
И именно так оно и должно было быть ради хоть сколько-нибудь вполне еще достойного будущего всех их грядущих потомков.
Однако ход мысли у некоторых явно пошел в совершенно иную сторону.
Они вознамерились все и везде сходу вот переделать, сколь еще наивно при этом полагая, что данное «исправление» и впрямь еще окажется совершенно естественным и полностью окончательным.
А следовательно, для их горячих сердец великий оазис неземного счастья будто бы уже был где-то совсем рядом: достаточно лишь насильно распрямить согбенный стан скромного труженика — и дальше все само пойдет «как по маслу».
И именно в этом ключе зарождаются всякие благостные теории самого мгновенного преображения мира во что-то до чего только сказочно светлое.
А на этой почве и возникает само понятие «бесслезной целесообразности», а из него далее прорастает чертополохом самая колоссальная жестокость, прежде так и неведомая во всей и без того доселе кровавой истории.
И вскоре уже никого далее не будут вот ужасать черные реалии хищного идеями века — слишком обыденными они тогда становятся.
Причем одной из суровых первооснов этого серого конгломерата, ставшего затем и стражем, и орденом революции, было как раз то, что человеческая масса попросту совсем перепрела в тех самых весьма скудных условиях нового урбанистического быта.
А те, кто поднялся над ней, начали ощущать себя не просто господами, но и вершителями судеб — людьми, для которых законы пишутся явно никак не про них, а для «тупых низов».
Эти выскочки вышли из мрака безвестности, и потому их души затем и оказались разве что лишь поверхностно облагорожены.
Вот почему просвещение таких людей сколь нередко лишь разом усиливает в них всю ту чисто прежнюю дикость, придавая ей форму холодного, апатичного безразличия
