О книгоедстве

экстремизм в своих социальных истоках до чего ведь явно поразительно схож.
Потому что рождается он из слишком бурной фантазии фанатиков, воинственно идеализирующих действительность и с дикой яростью противопоставляющих свои представления о морали и правде всем прежним, практическим и здравым основаниям человеческого сосуществования.
А между тем сама обыденная жизнь и впрямь столь же несокрушима, как гранитная скала.
И если ветру перемен и удается ее хоть сколько-нибудь выветрить, то на это уж точно уйдет несоизмеримо больше времени, чем длится жизнь одного того совсем внезапно прозревшего поколения.

380
Однако те люди, в которых до того ярко горело высокое пламя “великой” идеи, были и впрямь готовы с ходу отсечь все то, что заслоняло массам путь к свету их единственной и отчаянно непоколебимой истины.
И надо заметить вполне определенно: стояли ли они справа или слева, во многом зависело от одного и того же — от их вот собственного удобства, внутреннего склада и личной выгоды.
Иными словами, занимаемая ими позиция далеко не всегда имела даже вот вообще хоть какое-либо косвенное отношение ко вполне благочестивому воспитанию, вполне наверняка так ими полученному в том самом до чего далеком детстве.

При этом почти каждый из них исповедовал одно общее и до чего безнадежно чудовищное жизненное кредо, столь откровенно выражавшееся в самодурстве и самой необузданной жестокости.
Они были все в мыле во имя того дабы их грубые и гибельные идеалы обрели бы весьма твердую почву совсем до конца же укоренившись в сущей темени самого обыденного людского быта.
Но двигало ими при этом совсем ведь не одно только как оно есть весьма же низменное зло и никак не до чего еще самая так простая житейская алчность.
Нет — они совсем вслепую устремлялись к некоему до чего загадочному “светлому добру”, которому, как им показалось, попросту суждено было быть и точка.
И происходило это уж как раз-таки только потому, что о нем было громко и во всеуслышание объявлено кем-то вот чисто еще заранее объявлено.
А так и рождалась та прекраснодушная, но гибельная вера, которая затем и получила свое наиболее внятное выражение в заунывных революционных лозунгах, зовущих к самой беспощадной и лютой борьбе за некое немыслимо светлое грядущее счастье.

381
Причем вот да, никак нельзя было сужать всю тогдашнюю картину жизни до одного лишь самого так примитивного торжества воинственно-скотских инстинктов.
Но столь же опасно было вот видеть во сне своего блаженного ума одну только до чего и впрямь очаровывающую даль грядущих светлых времен.

Потому что в ту самую минуту, когда одни мечтали о новом мире, наружу полезла и вся та ничтожная грязь, которую прежде хотя бы отчасти удерживали старые перегородки всей той до чего еще строгой общественной жизни.
И ведь многими двигало тогда никак совсем не стремление к правде, а весьма сладострастное предвкушение славной наживы.
И главным, что развязывало в этих людях все путы разума, было сознание самой же полной их грядущей безнаказанности.
Безвластие всегда в особенности щедро помогает чувству расхристанного разгула.
Но при всем этом никак ныне не следует с кривой усмешкой вполне одинаково очернять всех тех, кто шел на верную гибель ради надежд, пусть и мнимых, пусть и навеянных призраками праздных мечтаний.
Искренность их заблуждения была вполне так до конца исключительно  доподлинной.
И именно из-за сущей искренности всех тех людских чувств - революция так и остается для некоторых до сих самых пор суровым предвестником великого поворота истории — будто бы к чему-то куда более праведному и всесокрушающе новому.
Но именно в этом и заключался весь тот страшный обман.
Потому что это именно во имя света, мудрости и любви к ближнему рядовые революционеры в конце концов и стали насаждать принципы самой жесточайшей тирании.

382
Зло, столь основательно осыпанное извне светом самых задушевных и благородных обещаний, на редкость любит выдавать себя за светлое добро.
И при этом оно до чего старательно сужает всякую человеческую душу идеологическим хомутом, доводя ее до почти так полного равнодушия ко всему живому и вполне действительному.

И именно поэтому человек затем и перестает интересоваться тем, что и впрямь на самом деле происходит вокруг него.
В облике новоявленной революционной жизни вообще было нечто глубоко характерное: она слишком наглядно выражала грубую и неглубокую сущность всего того до чего еще только варварского социального эксперимента.
И главные ее свойства прямым образом вытекали из природы тех людей, которые взяли в руки меч общественной морали и весьма ведь крайне до чего так отвлеченной справедливости.
Другие люди явно вот, испугались бы всяких тех или иных возможных последствий и не решились бы на нечто подобное.
Но именно потому и выходит, что самое так спешное установление новых, будто бы более честных и справедливых порядков слишком часто становится делом людей нравственно грубых, жестоких и где-то глубоко внутренне до дрожи отчаянно опасных.

383
И главное именно такой, первоначальный тон всей той эпохе и задавали либеральные мечтатели — люди, беспрестанно говорившие о некоем будущем общественном строе, который им и вправду чудился вполне полным жизни и до конца на деле состоявшимся.
Раз уж он им был до чего еще весьма отчетливо виден на той сколь далекой линии горизонта во всех его будто бы вполне ведь заранее зримо приметных своих очертаниях.
И этот крайне нелепый мираж прежде всего держался на том, что те либералы вычитали из сколь многих ими зачитанных до дыр книг.

Именно там они находили образ призрачно светлого и всеобщего будущего.
А потому с самой искренней щедростью они и раздавали повсюду хризантемы своих идеалистических взглядов, стараясь сходу одарить всех и каждого светом своего абстрактного разума.
Но в этом и заключалась та самая основная беда.
Жизнь она и впрямь подчас до чего только грязна и темна.
И те, кто прячется от ее тьмы внутри света собственных иллюзий, только лишь помогают этой тьме выдавать саму себя за истину.
А именно так она и уводит людей в неволю, куда более тяжкую, чем многие прежние формы несвободы.
Новые тираны вооружились как раз-таки горячим пламенем сердец господ идеалистов, а именно вот тех самых людей, что хотели сжечь всю неказистость прошлого, но в итоге лишь возродили его в еще только более уродливом виде.
И дело тут явно не в том, что уж потом к чему-то изначально чистому прилипла самая откровенная житейская грязь.
Нет — это было вполне естественное продолжение самой революции как еще изначально крайне гиблого же процесса.
Революция весьма вот неизменно есть животный бунт против разума и законности.
Она никак не умеет вести к лучшему бытию хоть как-то иначе кроме как на кривых ногах.
Если рабы и строят новые пирамиды, то лучших домов для самих себя они вот точно никогда не построят.
А потому и выходит: как ютились они в мрачных трущобах, так и будут мыкаться там же новые поколения.
И главное, тяжелое машиностроение всегда оставалось приоритетной сферой вложения сил и средств для государства, тогда как народу доставались одна только сухая краюха хлеба, а заодно уж в придачу — завтрашний коммунизм.
То есть человеку и впрямь оставляли ровно столько, чтобы он мог ковылять дальше по долгому пути становления нового строя.
Так и возникло засилье «доблестного труда» станков и машин, соединенное воедино с засильем помпезных и праздных слов.
И это именно восторженно мыслящая интеллигенция как раз и стала жрицей культа самого ведь до чего только отъявленного демона коммунизма.
Без ее прямого участия в этом бесноватом строительстве новый строй не удержался бы так долго: простой народ слишком быстро бы всею душою воспылал самым яростным желанием свернуть же шею огнедышащему дракону советской власти.
А впрочем да, новая жизнь строилась деятельно, шумно, по смете и со вполне зримыми достижениями.
Отрицать нечто подобное будет вот вовсе так совершенно бессмысленно.
И именно это и придало левой интеллигенции ту самую до чего и впрямь сухую самоуверенность в своих будто бы единственно верных выводах.
Вот только страну все это не сделало чище, а правителей — менее деспотичными.
Скорее наоборот: именно так и насаждалось лукавое варварство лучезарного большевизма.

384
А тот и впрямь будто бы принес с собою всеобщее счастье и до чего только долгожданное освобождение от всех тех еще прежних оков?
Да, нечто подобное он и впрямь с собою принес — только данное убогое счастьице, скромнее которого трудно вообразить, предназначалось вовсе не для всех, а лишь для того большинства, которое было уж признано всего того более чем явно “достойным”.

А всем тем иным — по духу, по плоти, по мысли — полагались уж совсем другие дары: яма да осиновый кол в их мореного дуба гроб.
Причем теми “недостойными” явно становились именно те, кто имел дерзость возражать против скупых истин всеобщего счастья и грядущего блаженства в том самом чисто же совсем надуманном раю до чего и впрямь-то всеобщей классовой справедливости.
И ведь всех тех высших моральных ценностей предполагалось же достигать разве что через одну вовсе безутешно насильственную спайку самых разных народов под флагом державы, скреплявшей людские судьбы одними теми пудовыми цепями.
Всем вот отныне разом уж надлежало до чего сурово объединиться и, как один, зашагать верным шагом в ногу со временем.
И вот, будто бы нечто подобное это как раз и есть единственно верная дорога, которую вполне уж необходимо год за годом прокладывать упорным трудом.
Однако при всем том будет и впрямь абсолютно никак невозможно, однажды вот выносив разумом светлые постулаты, тут же вот вслед затем и толкнуть на данный путь весь тот простой и безграмотный народ.
Он живет чисто внутренне в том самом совсем ином мире — мире суеты, сплетен, серого быта, а не блестящих и вычурных идеалов.
А ему безо всякого на то спроса - насильно всучивают знамя всеобщего объединения душ в некое то чисто так аморфное целое.
И кому то никак не ясно, что человек толпы будет способен разве что маршировать в едином темпе.
Жить же он все равно хочет в одним только своем углу, а не в чужом беспредельно общем мире.

385
Ну а то самое вполне же справедливое общество сможет обрести более чем твердую почву под ногами разве что только на основе самого постепенного отмирания всего того, что само собою, медленно и верно, со временем уступило бы место новым веяниям.
Иначе говоря, всякое то сколь безнадежно старое никак не должно было быть разом уж вырвано с корнем, а постепенно превратиться в перегной, на котором и могло бы затем некогда еще взойти свежей порослью нечто вовсе иное.
Причем в том ведь тут все и дело, что уж вполне мирно и разумно изменить общество можно было только лишь через несколько иное воспитание тех людей, которым впоследствии и предстояло бы его более-менее разумно перестраивать и благоустраивать.
Все прочие, комиссарские методы в конечном счете лишь весьма ведь деятельно поспособствуют до чего суровой же консолидации всякого старого зла.
Ибо всякое