кропотливая работа, а старшие военачальники, по крайней мере, в нормальной армейской практике, неизменно были готовы выслушивать здравые возражения своих подчиненных.
Правда, это была скорее неофициальная сторона их армейской жизни.
Официально все, конечно, выглядело строже и иначе.
Но на бумаге и в инструкциях бывает одно, а жизнь всегда вносит свои многозначительные поправки.
В СССР же всю общественную жизнь весьма так еще заблаговременно превратили в одну ту непомерно большую казарму.
И всякий подчиненный был при этом бесправен, имея право разве что поддакивать своему, естественно, во всем единолично правому начальству.
И вот он — яркий пример въедливого и самодурского поведения любого выхолощенного князька, всласть правящего от имени безумно же въедливой как есть чисто сталинской партократии.
И это именно в тексте данной цитаты и чувствуется тот самый отвратительный запашок повседневного, бесновато-большевистского быта.
Василь Быков. «Его батальон»:
«— Я спрашиваю, — тише и оттого еще более зловеще повторил свой вопрос командир полка. — Я вас спрашиваю, кто вам разрешил отвести батальон на исходный рубеж?
Волошин замолк. Он уже знал эту манеру многих начальников долбить подчиненного вопросом, не давая тому ответить. Наверное, и теперь отвечать не имело смысла, его ответ вовсе не интересовал командира полка».
307
Причем все это в то самое время объяснялось не одной лишь той до чего непреодолимо бравой штабной тупостью, но и самыми прямыми указаниями политической части армии.
Всем! Всем! Всем!
Попросту вменялось в обязанность гнать и гнать своих солдат вперед — и только вперед.
Надо было как можно быстрее и вернее отвоевывать обширные земли нашей родной великой отчизны.
То есть явно так требовалось до чего беспрестанно побеждать и побеждать врага.
Сделать советскому народу большой и долгожданный подарок на очередную годовщину Октября.
Во что бы то ни стало взять Берлин именно к Первомаю.
Конечно, далеко не все генералы подходили к этим директивам с самой искренней радостью, кристально чистым моральным чувством и совершенно спокойной душой.
Холуйская сущность была далеко не у всех советских военачальников.
Однако все они были, безусловно пригвождены к одному месту самой атмосферой той помпезной и крайне вот амбициозно невежественной нетерпимости.
А потому и вынуждены они были до чего безропотно принимать во внимание указания Ставки Верховного Главнокомандования.
Ну а там безоговорочно и всесильно засел патологически мыслящий монстр, за тридцать лет своего правления всеми правдами и неправдами намертво же отменивший мирное время.
Всем небезызвестный великий Тараканище, Сталин был порождением смутных времен и истинным демоном в человеческом обличии.
Причем как раз он вот и был тем самым безродным космополитом.
И именно ему захотелось под самый конец своего невообразимо зловещего физического существования и впрямь-таки сделать все, чтобы его чудовищному лику вполне довелось разом узреть всемогущее начало заново пересозданного им людского бытия.
Товарищу Сталину в его бесконечно же долгие рабочие ночи действительно грезилась полная и всемогущая власть над всей той необъятно широкой политической вселенной.
На физической карте мира она была вся, от края до края, разом открыта для его пытливого взора.
А потому и казалась она до самой уж простоты и впрямь доступной для его исключительно непомерных, бескрайних амбиций.
308
И главное, при всем том надо бы еще учесть, что в понимании Сталина отдельные люди не значили ровным счетом вовсе так ничего.
Даже и самые ближайшие его товарищи по партии были для него не более чем безликими шахматными фигурками на необъятно широкой политической доске.
Причем жизнь или смерть одного маленького человечка, а впрочем, и целого миллиона людей, до чего уж нелепо ныне слитых в ту на редкость безликую массу, для него явно стоила никак не более медяка, совсем ненароком упавшего в грязь.
А нагибаться за таким медяком было бы, ясное дело, совершенно так ниже всякого достоинства истинного абрека.
309
И как много было тех поистине настоящих полководцев, которые вовсе совсем не героически и были ведь стерты с лица земли в ту до чего еще бесславную эру нечестивого большевизма, в единый миг наспех победившего всякий же светлый разум.
Причем произошло это явно задолго до всякого начала военных действий 1939 года.
Сергей Снегов размашисто и страшно пишет обо всем этом в своих «Норильских рассказах»:
«Все разумное, все талантливое уничтожается, лучшие головы летят по ветру. Где ваши испытанные вожди и руководители?
Где ваши прославленные военачальники?
Куда вы подевали знаменитых инженеров, хозяйственников и агрономов?
Народ истекает кровью, вот ваша работа.
А история не дремлет — скоро, скоро на обессиленную вами Россию грянет Гитлер с Чемберленами и Даладье.
Что будет противопоставить нашествию врага?
Какие силы схватятся с ним?
И тогда наступит последний акт трагедии — гибель великих и мудрых, полный распад вашего государства, смерть и кости кругом, смерть и кости…»
310
И ведь все это точно вовсе не какое-нибудь на редкость дешевое преувеличение.
Те времена ознаменовали собой чудовищную черствость и явное безразличие власти ко всему своему народу.
Он был для нее разве что тяжким камнем на шее, который, хочешь не хочешь, приходилось беспрестанно тащить за собой.
А посему без малейшего преувеличения надо признать: из черных туч революции на извечно грешную землю ринулись молнии, поразившие всякое доподлинно достойное светлое будущее в самое его нежное сердце.
И именно об этом Сергей Снегов более чем четко, верно и в самой доверительной манере некогда всем нам разом вот и поведал.
Весь его здравый анализ был проникновенно точен и по существу своему полностью верен.
Вокруг великого вождя собрались холуи да мелкие «шестерки».
И пусть многие из них были людьми вполне развитыми и умными, всем им была безнравственно свойственна особого рода развязная покладистость.
Именно потому никто из них всерьез и не думал хоть как-то противиться генеральной линии партии.
Максимум, на что кто-либо из них мог решиться, — это лишь иногда высказывать обоюдоострые возражения против каких-либо конкретных ее деталей.
Но и эти возражения в основном касались только прямого переложения партийной линии на рутинно-повседневную тоталитарную действительность.
В то время как настоящая власть все равно оставалась не внутри учреждений, и никак не была она при этом на деле заключена в форме более чем строгих правительственных решений.
И ведь даже и близко не веяло ей от всех тех до чего еще чисто ведь самых уж как есть разве что номинально громких должностей.
Нет, главная ее суть неизменно заключалась именно в воле великого вождя.
И если Сталин в чем-либо подчас явно вот и сомневался, то уж искал он в таких случаях душевную опору в тех сколь еще узких кругах, где великий диктатор и позволял себе советоваться, выслушивать, примеряться, а затем вот и принимать почти по каждому мало-мальски важному вопросу чисто свое окончательное решение.
Его же официальное правительство целиком состояло из тонкошеих вождей, которые никак не представляли для него никакой серьезной политической угрозы.
Все эти крайне черствые душой лизоблюды, плотным и серым кольцом окружавшие отца всех народов, смотрели на мир именно его рысьими глазами.
Именно по этому принципу он их долго, тщательно и скрупулезно отбирал.
Он, конечно, вполне давал им возможность подчас вдоволь с собой еще крепко поспорить.
А иногда даже вот позволял довольно долго с собой явно не соглашаться и как будто бы идти ему во всем строго наперекор.
Да только не все ли едино?
Они все равно оставались не более чем мелкими тенями его бескрайне властвующей демонической личности.
311
И уж то самое до чего еще тщательно взвешенное и во всем до конца продуманное Сталиным начало Второй мировой войны попросту сразу пошло более чем сколь немыслимым юзом.
А ведь всем тем весьма судьбоносным ее событиям, по всем расчетам великого вождя, вполне еще надлежало разом последовать совсем иным, единственно верным большевистским маршрутом.
Да только той самой весьма так презренной действительности внезапно приспичило выразиться уж в чем-то на деле совсем до отчаяния ином, нежели то, чего от нее тогда хоть сколько-то трезво ожидали в кремлевских кабинетах.
То есть Вторая мировая война, в конце концов, явно случилась вовсе не так, как то ей было еще изначально же предначертано откуда-то свыше безумно всесильным товарищем Сталиным.
И все это, само собой, вполне еще сходу потребовало до чего значительной передышки перед тем наступлением на мировой капитализм, которое все равно, своим чередом и в свое время, явно должно ведь было сколь так непременно, затем уж разом последовать.
А весь тот мировой капитализм, в большевистском понимании, сколь явно подлежал самому полнейшему, неотъемлемому и повсеместному уничтожению.
Да и как оно могло быть иначе, раз уж весь тот оплот мирового владычества только лишь и являл собою до чего так безумно нечестивый лик неимоверно лютого барства.
То есть он уж был для них самым явственным олицетворением всяческого непосильного гнета, яростно сжимающего в бездушных тисках весь мозолистый и до чего злосчастный трудовой пролетариат.
Да только на деле этому, доселе сколь и впрямь презренному господами рабочему классу от всей той новой, еще более зловеще нищей, нежели прежде, показной суеты разве что вот оставалось лишь то одно: топить в стакане с водкой свое как есть непосильно возросшее житейское горе.
Однако вот тем отчаянно непоседливым большевикам уже покоренных ими масс было явно никак еще совсем недостаточно.
Им жизненно важно было всецело вызволить из наглых пут богатеев и буржуев также и всех прочих людей, где-либо на земном шаре все еще беспросветно тянущих свою до чего непосильную лямку.
Да и как то могло быть явно иначе, коли всему тому злосчастному миру капитала, по их представлениям, явно так довелось сколь беззастенчиво выпивать все соки жизни из трудящегося в поте лица пролетариата?
Но при всем том тот совершенно безлико-абстрактный рабочий класс их нисколько так явно не интересовал.
Им под стать была одна лишь разве что сухая сущность идеи, которую надо было всею силой нацепить в виде короткого поводка на слепую, серую и аморфную людскую массу.
Причем для доподлинно небывалого успеха на этом поприще Советской власти вовсе ведь совсем не была нужна одна лишь только самая жалкая шестая часть суши.
Для ее безупречно верного тысячелетнего укоренения ей был необходим весь оставшийся мир.
И как бы странно это ни прозвучало, этим планам во многом не суждено было сбыться именно потому, что на исторической сцене появилось всемогущее ядерное оружие.
Ну а всемогущей Советской власти была явно слишком уж тесна Россия.
Ей был тесен даже и весь СССР.
Ей нужен был мир целиком — не как союз свободных народов, а как одна гигантская казарма, где человечество марширует под красным знаменем, не имея уже ни памяти, ни корней, ни собственного
