голоса.
312
Российский солдат стоит сразу десятерых вражеских, а потому мир от его сапога могло хоть как-то еще спасти одно лишь только вовремя изобретенное ядерное оружие.
Лев Николаевич Толстой в своей великой книге «Война и мир» отнюдь вот не хвастался, говоря о русском воине именно в таком ключе:
«И повторялись слова Ростопчина про то, что французских солдат надо возбуждать к сражениям высокопарными фразами, что с немцами надо логически рассуждать, убеждая их, что опаснее бежать, чем идти вперед; но что русских солдат надо только удерживать и просить: потише!»
И эти слова — не пустая похвальба, а горькая и величавая истина о русском солдате.
Но простой рубака — разве он полководец?
Его житейский ум был обязан решать, прежде всего, те задачи, которые напрямую связаны с первичной необходимостью выполнять полученные сверху приказы.
А из всего этого следует то одно: если генерал-идиот, не Ростопчин, разумеется, совсем уж ни о чем, не подумав отдает приказ самой так вовсе неимоверной, осатанелой тупости, это еще ровным счетом ничего не говорит об умственных способностях рядового солдата.
Солдат может быть храбр, вынослив, сметлив и крепок духом.
Но если его ведут не разумом, а начальственной дурью, то погибает он не от недостатка собственного ума, а от избытка чужой власти над его жизнью.
313
И вполне может статься, что товарищ Жуков до чего безотчетно явно так пытался подражать генералу Ростопчину во всей той некогда более или менее справедливо имевшей место его политике.
А заключалась она как раз-таки в том, чтобы по мере сил весьма старательно преувеличивать победы русского оружия и, наоборот, порою тщательно замалчивать довольно существенные успехи французского неприятеля.
Однако подобного рода известия должны были предназначаться исключительно для ушей простого народа, а вовсе не для высших руководителей государства.
В этом и заключалась решающая разница.
Ростопчинская ложь, при всей ее сомнительности, была обращена наружу — к толпе, к городу, к встревоженному обывателю, которому надо было не дать окончательно расползтись в страхе.
А большевистская ложь была сладка и ароматна самой той плебейской власти.
Товарищам большевикам и без того всякая ложь казалась чересчур уж очаровательно полезной, почти родной и до самой чрезвычайности удобной.
Они не только скармливали ее простому народу, но и сами охотно жили внутри ее жарких тенет, как и впрямь-таки единственно приемлемой для себя государственной стихии.
Ну а солдат своих за людей они считать, ясное дело, никогда так по-настоящему приучены не были.
314
Да и вообще подобного рода вещи еще и знать надо: как именно их следует с толком и умом весьма вот правильно делать.
В принципе, да, нечто подобное самая чистая и исключительно наивысшая правда: предотвращая панику среди гражданского населения, кадровому военному иногда будет вовсе не грех и стопудово соврать.
Однако делать это надо сколь еще основательно до чего ведь только во всем по-умному.
А не так, чтобы от подобной лжи затем вышел разве что, куда самый явный лишь больший вред, нежели чем от той самой крайне вот никак неудобной правды.
И именно ради самого же последовательного распространения среди гражданского населения именно такой вполне оправданной дезинформации как раз и нужны были общая грамотность, политическое чутье и сколь безупречно хорошее военное образование.
Да уж точно никак не те сколь так жалкие слезы курам на смех, что совсем ведь и впрямь вовсе-то ненароком остались от всего уж и без того исключительно скудного интеллекта после тех до чего бесконечных чаепитий с гениальным — в интригах — вождем беспросветно обезличенных и околпаченных масс.
315
И ведь главное товарищ Сталин отлично понимал до чего еще верное значение русской поговорки: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».
А именно потому и беспрестанно устраивал он самые грандиозные попойки, где человеку легче было ненароком выдать наружу то, что он в трезвом уме и впрямь вот как-то умел вполне так удерживать за зубами.
А ведь на Руси под всякое высшее начальство всегда вот с великой радостью сколь мигом же подстраивались.
Хотя, по правде сказать, и без того выпить были вовсе не дураки.
А впрочем, большим и неординарным умом многие сподвижники Сталина даже и на трезвую голову ни в чем вот особенно уж явно так не блистали.
А между тем как раз-таки ради сколь безупречно действенной и по-настоящему разумной защиты своего отечества со стороны «приближенных к трону» и было весьма ведь потребно уж до чего сознательное обдумывание всех обстоятельств нынешней обстановки и обо всем этом требовалось рассуждать неспешно и более чем основательно сведуще.
Да вот, однако, при том самом еще так заранее, до самых мелких деталей, спланированном нападении явно же превосходящими силами много соображать было бы даже в чем-то и вредно.
А в том числе и потому, что это никак не соответствовало настроению и духу той чисто пролетарской, а вовсе не царской эпохи.
Яростно лезть в бешеную атаку — это ведь совсем не то же самое, что от кого-то действительно так умно и маневренно обороняться от сильного противника, уж явно будучи застигнутым совершенно врасплох.
В атаке можно орать, размахивать рукой, требовать немедленного подвига и клясться в грядущей непременной победе.
А оборона требует совсем другого: холодной головы, выдержки, расчета, умения ждать, отступать, закрепляться и беречь людей.
И вот этого-то советская начальственная психология как раз и не любила больше всего.
Потому что при всем своем суровом параде отчаянно напускного мужества при самом вот полном отсутствии всяческого трезвомыслия совсем уж от страха штаны запачкать было вовсе никак так явно недолго.
316
Однако при всем том вовсе никак на то не похоже, чтобы сам тот еще великий вождь и впрямь уж тогда слишком по-детски обгадился.
Куда вернее, что подобный конфуз приключился, прежде так всего, со всем тем его наиболее ближайшим тонкошеим окружением.
Причем больше всех прочих сталинских прихвостней тут, как никто другой, отличился тот самый до чего только пресловутый гений — унтер-генерал Жуков.
Именно его полнейшая неподготовленность к войне как раз и вылилась затем для Советского Союза в виде свинцово-черных тучи всяческих лютых несчастий.
И эти тучи до чего сразу так поглотили собой огромную часть территории страны.
А ведь забей великий полководец Жуков хоть сколько-нибудь вовремя в набат и все бы, ясное дело, смотрелось тогда совсем уж иначе.
И уж совсем так куда ведь иначе, нежели тот до чего безнравственно бравый и невообразимо «героический» его послевоенный поступок.
Да уж, тот еще суровый гений стратегии маршал Жуков и в послевоенное время явно сумел отличиться своим на редкость отчаянно бесчеловечным бесстрашием перед самым должным свершением всяческой гадкой подлости.
В том еще самом начале 1956 года именно при его весьма уж деятельном участии и был до чего беспардонно снят с должности и понижен в звании один из наиболее талантливых военных руководителей Советского Союза — адмирал Николай Кузнецов.
Тот самый Кузнецов, который на свой страх и риск заранее еще 8 июня 1941 объявил тревогу по всему же флоту.
И именно потому никакого военно-морского разгрома, подобного сухопутной катастрофе первых дней войны, тогда никак вот совсем не последовало.
Флот предстал перед лицом войны никак не в той до чего еще беспомощной же растерянности, в какой тогда вполне оказались до чего еще многие сухопутные части.
А это, между прочим, говорит о полководческом уме куда больше, чем все послевоенные маршальские фанфары, ордена и самодовольные рассказы о собственной непогрешимости.
317
Адмирал Кузнецов как раз-таки и был гениальным флотоводцем.
И это ему, как и другим полководцам, но уж точно не Жукову, страна и была по гроб жизни обязана своим самым доподлинным избавлением от гитлеровской напасти.
И вполне естественно, что ни он, ни другие достойные люди затем так и не получили более-менее по-настоящему должного признания.
А между тем именно Кузнецов с самого начала войны не растерялся, не впал в панику и не начал хаотично контратаковать.
А Жуков всеми своими бравыми наскоками только и делал, что обламывал последние ногти и зубы своей армии о противника, которого куда вернее могли бы остановить противотанковые ружья, ежи, пушки, укрепленные позиции и единственно верный, хорошо продуманный стратегический расчет.
Да, адмирал Кузнецов не один выиграл ту войну.
Но именно он показал нечто, куда поболее важное для понимания всей той трагедии: разгром первых дней вовсе не был неотвратимой судьбой всей страны.
Там, где командир думал, рисковал и вовремя бил тревогу, военная машина могла встретить врага не в позорной растерянности, а в состоянии самой так ответственной боевой готовности.
Кузнецова явно не любили за острый ум, смекалку и полную самостоятельность мышления и действия.
А потому и отправили навсегда на пенсию в пятьдесят пять лет.
Хрущеву и Брежневу, пожалуй, еще меньше, нежели Сталину, были нужны подлинные сыны своего отечества на слишком высоких командных постах.
Правда, это были уже совсем другие времена.
Изобретение ядерного оружия разом смело все прежние козыри и превратило их в одну срамную шваль.
Но все эти позднейшие соображения не имели ровным счетом никакого существенного отношения к чудовищно смертоносным временам Второй мировой войны.
Тогда здравый ум еще не уничтожали полностью так целиком.
Его скорее сковывали, душили, отодвигали, унижали и жестоко наказывали за всякую своевольную правоту.
И одной из наиболее веских причин тому было, в частности, полное отсутствие в те времена той самой ныне безумно всесильной ядерной кнопки.
Именно она и стала главным секундомером, отсчитывающим, сколько еще времени осталось существовать нашей нынешней цивилизации.
И как раз ядерное оружие оказалось тем самым загодя взведенным курком револьвера, который почти не дрожащей рукой и был приставлен к виску всего разноликого человечества.
318
Причем от всех тех горе-генералов абсолютно уж любых стран мира, которые вполне могли, да и сегодня могут сколь бессердечно разом воспользоваться нынешним ядерным потенциалом, неизменно веет смрадом убогого и крайне так односторонне развитого интеллекта.
Им и впрямь до чего еще свойственно идеализировать силу сегодняшнего властителя, сходу превращая его в самого полноценного повелителя серых и будто бы самих-то по себе до чего еще вовсе совсем никчемных масс простого народа.
Лев во главе стада баранов куда лучше, нежели целый прайд львов с одним бараном во главе.
Вот она — их отчаянно злая, безлико-бранная истина.
А почему?
И ответ на самом деле предельно же прост и ясен.
Для очень многих низменно мыслящих людей важнее всего позиция той власти, которая в их глазах всегда так более чем безукоризненно права.
И речь тут явно вовсе ведь не идет именно так о какой-либо чудовищно тоталитарной власти, но власти вообще, потому что если она вполне определенным образом поступает, то уж она точно при этом знает, что именно она весьма до чего искрометно
