изменив, впрочем, ни старых до чего вредных привычек, ни способов весьма так сурового самооправдания.
Они и теперь, словно тяжеловесный колосс, стоят на прежних позициях, продолжая извергать потоки «священной» лжи — ради поддержания ореола собственной безгрешности.
И по сей день, явно находятся люди, так ведь и пребывающие в самой непробиваемой уверенности, будто за все заслуги перед отечеством следует благодарить исключительно «правую» центральную власть.
Ну а в особенности в те адски же тяжелые годы Великой Отечественной войны людям сколь еще сурово внушали, что народ и партия абсолютно так едины.
Однако данное единство существовало разве что в вовсе так совсем уж обезличенных воззваниях.
Во вполне реальной, повседневной жизни партийная «аристократия пролетариата» до чего откровенно восседала на народе — как наездник на норовистом жеребце.
64
И уж само как оно есть более чем полноценное разграничение между повседневным положением простого народа и вознесенными над ним правителями в условиях этого крайне разжиревшего тоталитаризма оказалось фактически уж попросту совершенно безграничным — а потому и почти так совсем вот абсолютным.
Эта самонареченная таковой «народная» власть думала, прежде всего, о собственной многоголовой машине власти, тогда как всякий простой народ более чем неизменно оставался для нее одним лишь производственным сырьем — материалом для тех или иных очередных идеологических построений.
Причем истинно важным тут было одно: чтобы этот «материал» не иссякал — чтобы он и далее оплачивался кровью тех, кто осмеливался мыслить иначе, и никогда уж не высыхал под ярким светом простых, трезвых истин.
А между тем внешний мир вовсе не был ни слеп, ни глух.
Он видел происходящее — и делал свои исключительно верные выводы.
А потому и оказалось, что ту самую «красную» власть все-таки можно было вполне так застать врасплох.
И в том июне 1941 года она действительно дала весьма суровый сбой.
И речь тут идет о самом начале Великой Отечественной войны — моменте, когда расчет на контролируемое развитие событий и впрямь оказался сущей иллюзией.
А между тем большевиками тогда ожидались совсем вот иные последствия — выверенные, выгодные, и до чего еще запросто ими до чего только загодя управляемые.
Однако реальность развернулась в совсем так вовсе иную сторону.
И именно тогда данная система, совсем же захлебнувшись в собственных никак не здравых расчетах, вскоре так предпочла не признать за собой просчет, а сколь откровенно переложить ответственность за последствия на сам же народ.
То есть тот самый народ, который и был ведь в хаосе первых месяцев войны начисто брошен на произвол судьбы и оказался в конечном итоге объявлен вовсе так ни к чему неподготовлен, не организован, а потому и оказался во всем так до чего исключительно «виновным».
А именно так и сформировалась вполне вот кому-то удобная версия: наиболее основная ответственность сугубо вниз, суровое оправдание на самый верх.
65
А между тем вся история европейских войн явно говорит как раз об обратном.
Именно Россия надломила хребет армии доселе никем непобедимого Наполеона.
И это как раз об этом безо всякой лишней риторики, предельно ясно пишет Лев Толстой в романе Война и мир:
«Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции…»
Именно так.
Российская армия не раз подтверждала свою силу — если не лучшей армии Европы, то, по крайней мере, одной из самых устойчивых.
И дело вовсе не в легкости, с которой ее можно бросить в бой.
Ее сила — в выносливости, в способности переносить тяжелейшие испытания и сохранять боеспособность там, где другие ломаются.
66
Да и командиры в этой армии нередко были людьми довольно сметливыми и опытными.
Но даже они вовсе так не могли увидеть всю картину целиком.
И вот как раз об этом яснее ясного написал Виктор Астафьев, прошедший войну рядовым солдатом.
Комбриг воевал на передовой — но рядом с ним неизменно находился комиссар, приставленный «в помощь» мозоли на нёбе себе натирающий сколь еще тщательно следя за самым неукоснительным исполнением указаний сверху.
И ясное дело этот «верный партиец» до чего беспрестанно изматывал командование самыми бесконечными упреками в самой недостаточной расторопности, а между тем идущие сверху приказы требовали своего исполнения абсолютно любой ценой.
И это притом, что в штабах сколь неизменно жили совсем так иной реальностью, чем та было на передовой.
Там вечно же воевали с бумагами — директивами, донесениями, отчетами, — куда реже сталкиваясь с тем, с чем до чего ежедневно имели дело в огне лобового столкновения с противником.
Причем именно в связи истерикой самых первых попросту немыслимых поражений сам вот разрыв между приказом и реальностью лишь только еще разве что неимоверно же нарастал.
67
И главное именно этакое чрезвычайно всесильное штабное начальство, нередко же отличавшееся поразительной умственной бездеятельностью, и требовало чудес героизма от тех, кому подчас приходилось расплачиваться собственной жизнью.
И делалось это далеко не всегда ради вполне реального военного результата, а зачастую — ради отчетной отметки: населенный пункт взят, задача выполнена.
Цена при этом во внимание никак так не принималась.
И, разумеется, речь тут не идет обо всех штабных офицерах.
Но сама система неизбежно порождала слой людей, для которых карьера и показная исполнительность становились явно важнее всякого реального положения дел.
В такой среде наверх поднимались не столько компетентные, сколько удобные — склонные поддакивать, выполнять и требовать того же от других.
И потому в критические моменты звучало одно: «вперед», «немедленно», «любой ценой».
Попытки говорить об обороне, о перегруппировке, о необходимости сберечь людей нередко при этом встречались грубо и резко.
В итоге в действие шел не продуманный расчет, а давление — приказ, подкрепленный страхом и привычкой к самому так безусловному и совершенно слепому исполнению чужих приказов.
И это особенно же остро проявлялось в тяжелые месяцы начала Великой Отечественной войны, когда суровая реальность до чего резко расходилась со всеми теми восторженно радостными ожиданиями.
Причем о том, с чем реально сталкивались бойцы на передовой, как раз и писал Василь Быков в его повести Карьер:
«В первых же стычках с немцами Агеев понял, что главная их сила в огне…
Их минометы засыпали поля осколками, пулеметы и автоматы сжигали свинцом…
От танков не было спасения ни на дорогах, ни в поле, ни в городе».
68
Но и Василь Быков, верно оценивая тогдашнюю обстановку, смотрит на нее истинно так сквозь пелену собственного, почти невыразимого ужаса — ужаса, рожденного катастрофой незабываемого 1941 года.
Этот страх, охвативший тело и душу смелого человека, твердо при этом соединялся с острейшим ощущением собственного полного бессилия перед всем тем ныне происходящим.
Однако дело тут явно было вовсе не в том, что противник сам по себе оказался весьма так несоизмеримо сильнее.
Раз дело тут было в чем-то ведь вовсе другом: у него попросту все же работало слаженно, последовательно и чисто так по-военному профессионально.
Без дикого вороха абстрактных догматов, склеенных бравой пропагандой.
Без веры в чудесную победу агитации над всяким вообще здравым смыслом.
А здравый смысл в советской системе был давно уж более чем конкретно загнан в тот еще самый дальний угол.
Ему дозволялось разве что изредка и почти беззвучно подавать голос — да и то лишь тогда, когда на это находилась чья-нибудь «барская» пролетарская воля.
А поэтому самые отдельные разумные поправки в управлении войсками, конечно, иногда появлялись, но они оставались только малыми частностями и почти не меняли общего состояния фронтовых дел.
И это именно непрофессионализм сталинских выдвиженцев и стал одной из важных причин стремительного отката наших войск далеко на восток.
Разве вот оно никак непонятно, что в тяжелейшей войне с грамотным и профессионально действующим противником нехватка настоящих офицерских кадров должна была ощущаться особенно остро?
И данные условия были ведь созданы сколь еще задолго заранее.
Еще до всякой войны карательные органы сталинской власти с самой последовательной жестокостью всячески выкорчевывали тех, кто умел думать, спорить, проявлять инициативу и принимать вполне самостоятельные решения.
А тех, кто все же оставался в строю, большевики отучили с ними спорить о чем-либо вообще хоть сколько-то существенном.
Их до чего явно приучили разве что только молча и ретиво исполнять чужие приказы.
И вот именно эта бронированная большевистская тупость во многом и дозволила немцам весьма хладнокровно и планомерно бить по самому остову Красной армии.
А тем временем центральная власть так ведь и продолжила всячески упиваться собственным крайне неприглядным бесстыдством.
Причем в особенности ясно это проявлялось в том самом сколь суровом же стремлении сталинской верхушки раз за разом «порвать» немцев в клочья всеми теми до чего поспешными и плохо подготовленными контрударами.
Ну а сколько после этого прибавится похоронок солдатским матерям и женам — их, по существу, вообще вот никак не волновало.
Но было и еще одно обстоятельство, крайне неудобное для большевистских послевоенных легенд.
Немцы мыслили и действовали достаточно здраво: быстро, расчетливо, без лишней проволочки и безо всякого фанатически раздутого энтузиазма.
А поэтому любая резкая, заранее совсем не продуманная контратака вовсе не обрушивалась на них грозным ливнем, и впрямь заставляющим их панически отступать.
Напротив, она зачастую становилась для них крайне так весьма удобной целью.
И логика их была предельно проста: если противник вслепую наваливается без тщательно выверенного плана, значит, нужно перейти к жесткой обороне и методично перемолоть всю эту плохо подготовленную людскую массу так чтоб от нее и следов очень так даже скоро совсем не осталось.
В современной войне одной тупой массой совсем так никого уже не возьмешь.
И потому никакие миллионы сами по себе не заменят управления, связи, выучки, офицерской школы и твердой способности вполне самостоятельно думать.
69
Однако при всем том во времена Второй мировой войны никто германские войска «трупами» точно ведь не закидывал.
Если бы нечто подобное и впрямь тогда проводилось — тупо, слепо, без расчета, — тогда части Вермахта получили бы почти безупречный шанс перемолоть любую массу людей и почти без потерь занять заранее обведенную ими на карте грифелем карандаша самую так обширную территорию.
А чисто потому давно вот пора сузить рамки претензий и куда поточнее обозначить тех наиболее главных виновных.
И был ведь здесь еще один наиважнейший — уже чисто политический — просчет, явно так мешавший солдату успешно делать свое бравое дело.
Весьма существенная первопричина самого начального разгрома кадровой армии заключалась в том, что в Красной
