чего вредных привычек, ни способов весьма так сурового самооправдания.
Они и теперь, словно тяжеловесный колосс, стоят на прежних позициях, продолжая извергать потоки «священной» лжи — ради поддержания ореола собственной безгрешности.
И по сей день явно находятся люди, так ведь и пребывающие в самой непробиваемой уверенности, будто за все заслуги перед отечеством следует благодарить исключительно «правую» центральную власть.
Ну а в особенности в те адски же тяжелые годы Великой Отечественной войны людям сколь еще сурово внушали, что народ и партия абсолютно едины.
Однако данное единство существовало разве что в вовсе так совсем уж обезличенных воззваниях.
Во вполне реальной, повседневной жизни партийная «аристократия пролетариата» до чего откровенно восседала на народе — как наездник на норовистом жеребце.
64
И уж само как оно есть более чем полноценное разграничение между повседневным положением простого народа и вознесенными над ним правителями в условиях этого крайне разжиревшего тоталитаризма оказалось фактически уж попросту совершенно безграничным — а потому и почти так совсем абсолютным.
Эта самонареченная таковой «народная» власть думала прежде всего о собственной многоголовой машине власти, тогда как всякий простой народ более чем неизменно оставался для нее одним лишь производственным сырьем — материалом для тех или иных очередных идеологических построений.
Причем истинно важным тут было одно: чтобы этот «материал» не иссякал — чтобы он и далее оплачивался кровью тех, кто осмеливался мыслить иначе, и никогда уж не высыхал под ярким светом простых, трезвых истин.
А между тем внешний мир вовсе не был ни слеп, ни глух.
Он видел происходящее — и делал свои исключительно верные выводы.
А потому и оказалось, что ту самую «красную» власть все-таки можно было вполне так застать врасплох.
И в том июне 1941 года она действительно дала весьма суровый сбой.
И речь тут идет о самом начале Великой Отечественной войны — моменте, когда расчет на контролируемое развитие событий и впрямь оказался сущей иллюзией.
А между тем большевиками тогда ожидались совсем вот иные последствия — выверенные, выгодные, и до чего еще запросто ими до чего только загодя управляемые.
Однако реальность развернулась в совсем так вовсе иную сторону.
И именно тогда данная система, совсем же захлебнувшись в собственных никак не здравых расчетах, вскоре так предпочла не признать за собой просчет, а сколь откровенно переложить ответственность за последствия на сам же народ.
То есть тот самый народ, который и был ведь в хаосе первых месяцев войны начисто брошен на произвол судьбы и оказался в конечном итоге объявлен вовсе так ни к чему неподготовлен, не организован, а потому и оказался во всем так до чего исключительно «виновным».
А именно так и сформировалась вполне вот кому-то удобная версия: наиболее основная ответственность сугубо вниз, суровое оправдание на самый верх.
65
А между тем вся история европейских войн явно говорит как раз об обратном.
Именно Россия надломила хребет армии доселе никем непобедимого Наполеона.
И это как раз об этом безо всякой лишней риторики, предельно ясно пишет Лев Толстой в романе Война и мир:
«Прямым следствием Бородинского сражения было беспричинное бегство Наполеона из Москвы, возвращение по старой Смоленской дороге, погибель пятисоттысячного нашествия и погибель наполеоновской Франции…»
Именно так.
Российская армия не раз подтверждала свою силу — если не лучшей армии Европы, то, по крайней мере, одной из самых устойчивых.
И дело вовсе не в легкости, с которой ее можно бросить в бой.
Ее сила — в выносливости, в способности переносить тяжелейшие испытания и сохранять боеспособность там, где другие ломаются.
66
Да и командиры в этой армии нередко были людьми довольно сметливыми и опытными.
Но даже они вовсе так не могли увидеть всю картину целиком.
И вот как раз об этом яснее ясного написал Виктор Астафьев, прошедший войну рядовым солдатом.
Комбриг воевал на передовой — но рядом с ним неизменно находился комиссар, приставленный «в помощь» мозоли на нёбе себе натирающий сколь еще тщательно следя за самым неукоснительным исполнением указаний сверху.
И ясное дело этот «верный партиец» до чего беспрестанно изматывал командование самыми бесконечными упреками в самой недостаточной расторопности, а между тем идущие сверху приказы требовали своего исполнения абсолютно любой ценой.
И это притом, что в штабах сколь неизменно жили совсем так иной реальностью, чем та было на передовой.
Там вечно же воевали с бумагами — директивами, донесениями, отчетами, — куда реже сталкиваясь с тем, с чем до чего ежедневно имели дело в огне лобового столкновения с противником.
Причем именно в связи истерикой самых первых попросту немыслимых поражений сам вот разрыв между приказом и реальностью лишь только еще разве что неимоверно же нарастал.
67
И главное именно этакое чрезвычайно всесильное штабное начальство, нередко же отличавшееся поразительной умственной бездеятельностью, и требовало чудес героизма от тех, кому подчас приходилось расплачиваться собственной жизнью.
И делалось это далеко не всегда ради вполне реального военного результата, а зачастую — ради отчетной отметки: населенный пункт взят, задача выполнена.
Цена при этом во внимание никак так не принималась.
И разумеется, речь тут не идет обо всех штабных офицерах.
Но сама система неизбежно порождала слой людей, для которых карьера и показная исполнительность становились явно важнее всякого реального положения дел.
В такой среде наверх поднимались не столько компетентные, сколько удобные — склонные поддакивать, выполнять и требовать того же от других.
И потому в критические моменты звучало одно: «вперед», «немедленно», «любой ценой».
Попытки говорить об обороне, о перегруппировке, о необходимости сберечь людей нередко при этом встречались грубо и резко.
В итоге в действие шел не продуманный расчет, а давление — приказ, подкрепленный страхом и привычкой к самому так безусловному и совершенно слепому исполнению чужих приказов.
И это особенно же остро проявлялось в тяжелые месяцы начала Великой Отечественной войны, когда суровая реальность до чего резко расходилась со всеми теми восторженно радостными ожиданиями.
Причем о том, с чем реально сталкивались бойцы на передовой, как раз и писал Василь Быков в его повести Карьер:
«В первых же стычках с немцами Агеев понял, что главная их сила в огне…
Их минометы засыпали поля осколками, пулеметы и автоматы сжигали свинцом…
От танков не было спасения ни на дорогах, ни в поле, ни в городе».
68
Но и Василь Быков, верно оценивая тогдашнюю обстановку, смотрит на нее истинно так сквозь пелену собственного, почти невыразимого ужаса — ужаса, рожденного катастрофой незабываемого 1941 года.
Этот страх, охвативший тело и душу смелого человека, твердо при этом соединялся с острейшим ощущением собственного полного бессилия перед всем тем ныне происходящим.
Однако дело тут явно было вовсе не в том, что противник сам по себе оказался весьма так несоизмеримо сильнее.
Раз дело тут было в чем-то ведь вовсе другом: у него попросту все же работало слаженно, последовательно и чисто так по-военному профессионально.
Без дикого вороха абстрактных догматов, склеенных бравой пропагандой.
Без веры в чудесную победу агитации над всяким вообще здравым смыслом.
А здравый смысл в советской системе был давно уж более чем конкретно загнан в тот еще самый дальний угол.
Ему дозволялось разве что изредка и почти беззвучно подавать голос — да и то лишь тогда, когда на это находилась чья-нибудь «барская» пролетарская воля.
А поэтому самые отдельные разумные поправки в управлении войсками, конечно, иногда появлялись, но они оставались только малыми частностями и почти не меняли общего состояния фронтовых дел.
И это именно непрофессионализм сталинских выдвиженцев и стал одной из важных причин стремительного отката наших войск далеко на восток.
Разве вот оно никак непонятно, что в тяжелейшей войне с грамотным и профессионально действующим противником нехватка настоящих офицерских кадров должна была ощущаться особенно остро?
И данные условия были ведь созданы сколь еще задолго заранее.
Еще до всякой войны карательные органы сталинской власти с самой последовательной жестокостью всячески выкорчевывали тех, кто умел думать, спорить, проявлять инициативу и принимать вполне самостоятельные решения.
А тех, кто все же оставался в строю, большевики отучили с ними спорить о чем-либо вообще хоть сколько-то существенном.
Их до чего явно приучили разве что только молча и ретиво исполнять чужие приказы.
И вот именно эта бронированная большевистская тупость во многом и дозволила немцам весьма хладнокровно и планомерно бить по самому остову Красной армии.
А тем временем центральная власть так ведь и продолжила всячески упиваться собственным крайне неприглядным бесстыдством.
Причем в особенности ясно это проявлялось в том самом сколь суровом же стремлении сталинской верхушки раз за разом «порвать» немцев в клочья всеми теми до чего поспешными и плохо подготовленными контрударами.
Ну а сколько после этого прибавится похоронок солдатским матерям и женам — их, по существу, вообще вот никак не волновало.
Но было и еще одно обстоятельство, крайне неудобное для большевистских послевоенных легенд.
Немцы мыслили и действовали достаточно здраво: быстро, расчетливо, без лишней проволочки и безо всякого фанатически раздутого энтузиазма.
А поэтому любая резкая, заранее совсем не продуманная контратака вовсе не обрушивалась на них грозным ливнем, и впрямь заставляющим их панически отступать.
Напротив, она зачастую становилась для них крайне так весьма удобной целью.
И логика их была предельно проста: если противник вслепую наваливается без тщательно выверенного плана, значит, нужно перейти к жесткой обороне и методично перемолоть всю эту плохо подготовленную людскую массу так чтоб от нее и следов очень так даже скоро совсем не осталось.
В современной войне одной тупой массой совсем так никого уже не возьмешь.
И потому никакие миллионы сами по себе не заменят управления, связи, выучки, офицерской школы и твердой способности вполне самостоятельно думать.
69
Однако при всем том во времена Второй мировой войны никто германские войска «трупами» точно ведь не закидывал.
Если бы нечто подобное и впрямь тогда проводилось — тупо, слепо, без расчета, — тогда части Вермахта получили бы почти безупречный шанс перемолоть любую массу людей и почти без потерь занять заранее обведенную ими на карте грифелем карандаша самую так обширную территорию.
А чисто потому давно вот пора сузить рамки претензий и куда поточнее обозначить тех наиболее главных виновных.
И был ведь здесь еще один наиважнейший — уже чисто политический — просчет, явно так мешавший солдату успешно делать свое бравое дело.
Весьма существенная первопричина самого начального разгрома кадровой армии заключалась в том, что в Красной армии того времени слишком часто
