О российской истории болезни чистых рук

самого еще конца более-менее приемлемой альтернативой всему тому безнадежно слабому умом и честью стародавнему самодержцу?
Раз попросту взять, да сходу отменить самодержавие явно и близко-то никому бы никак не удалось, а только лишь и можно было хоть как-либо отыскать для России, некоего иного царя несколько поумней, да и действительно во всем вполне так хоть сколько-то явно получше прежнего.
Однако же при всем том из всех тех вальяжных господ либералов хоть какую-либо весьма подходящую кандидатуру на должность царя подобрать было бы делом нисколько так вовсе-то попросту явно так совсем невозможным.

Поскольку те самые идеалисты свой народ (как отдельных личностей) уж и знать как-никак ни в едином глазу не знали, да и на дух его, кстати, и близко ведь совершенно не переносили!
А, кроме того, сколь уж часто они его лик вслед за душкой Львом Толстым до чего еще глубокомысленно и восторженно разом так сходу всецело идеализировали!
И вот чего именно пишет о них Федор Достоевский в его романе «Бесы».
«В сорок седьмом году, Белинский, будучи за границей, послал к Гоголю известное свое письмо, и в нем горячо укорял того, что тот верует "в какого-то бога". Entre nous soit dit*, ничего не могу вообразить себе комичнее того мгновения, когда Гоголь (тогдашний Гоголь!) прочел это выражение и… все письмо!
Но откинув смешное и так как я все-таки с сущностью дела согласен, то скажу и укажу: вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же
пожертвовать для него всем и сумели же в то же время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях. Не мог же, в самом деле, Белинский искать спасения в постном масле, или в редьке с горохом!..
Но тут вступался Шатов.
- Никогда эти ваши люди не любили народа, не страдали за него и ничем для него не пожертвовали, как бы ни воображали это сами, себе в утеху! - угрюмо проворчал он, потупившись и нетерпеливо повернувшись на стуле.
— Это они-то не любили народа! - завопил Степан Трофимович, - о, как они любили Россию!
- Ни России, ни народа! - завопил и Шатов, сверкая глазами; - нельзя любить то, чего не знаешь, а они ничего в русском народе не смыслили! Все они, и вы вместе с ними, просмотрели русский народ сквозь пальцы, а Белинский особенно; уж из того самого письма его к Гоголю это видно. Белинский точь-в-точь как Крылова Любопытный не приметил слона в Кунсткамере, а все внимание свое устремил на французских социальных букашек; так и покончил на них. А ведь он еще, пожалуй, всех вас умнее был! Вы мало того что просмотрели народ, - вы с омерзительным презрением к нему относились, уж по тому одному, что под народом вы воображали себе один только французский народ, да и то одних парижан, и стыдились, что русский народ не таков. И это голая правда! А у кого нет народа, у того нет и Бога! Знайте наверно, что все те, которые перестают понимать свой народ и теряют с ним свои связи, тотчас же, по мере того, теряют и веру отеческую, становятся или атеистами или равнодушными. Верно говорю! Это факт, который оправдается.
Вот почему и вы все, и мы все теперь - или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная дрянь и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это».
*Между нами говоря.

346
Федор Михайлович Достоевский, и впрямь подчас, словно бы в воду глядел, до чего верно понимая, буквально все задушевные качества, тех добрых людей, что явно еще попытаются чисто героически, но исключительно так умственно противопоставить себя большевизму в той самой почти до конца обескровленной, нищей России и это после трех тяжких лет бесконечно длительных лихолетий Первой Мировой войны.
Стране, понимаешь ли, тогда медленно и упорно полагалось всячески зализывать свои раны и подсчитывать потери, а вместо этого ей сколь так долго тогда ведь пришлось безжалостно повоевать с самою собой, уничтожая лучших из лучших, а они надо бы то признать были сразу с обеих сторон.
И все новые силы беспрестанно и неистово подключались к мести за убитых сыновей, отцов, старших братьев.
Вот уж ужас, так ужас!

347
А посреди наиболее главных первопричин неистового безумства и бедлама были, в том числе и самые нескончаемые стенания либеральной интеллигенции о самом так более чем безнадежно мнимом (в их-то блаженных устах) сущем благе народа.
Эти прекраснодушные люди, видишь ли, явно разом узрели все те наиболее яркие, и чисто наружные факторы и это именно с ними они отчаянно и безнадежно до чего еще нещадно боролись всеми недюжими силами так и стоя за вящее искоренение самых бесконечных несправедливостей своего темного и как-никак вовсе-то совсем позабытого просвещением века.
Новая интеллигентная знать, и впрямь-таки ставшая от всего того более чем необычайно тлетворного западного влияния чересчур так вялой и мягкотелой в конечном же итоге, оказалась довольно-то хилым и рахитичным мозгом всей своей нации.
А все потому, ЧТО ОНА ИМЕЛА СЛИШКОМ ВЕДЬ ЧИСТЫЕ НИЧЕМ ОТКРОВЕННО ГРЯЗНЫМ НЕЗАПЯТНАННЫЕ ДЛАНИ.
А между тем буквально у всякой в этом мире интеллигенции есть та самая своя черная (словно у трубочиста) работа, и люди интеллектуального труда никак не должны стесняться, а тем более бояться ее вполне достойно по случаю разом уж еще действительно выполнять.
Причем совсем так нисколько не заключалась она во всем том, на что одними же рогами, а не пальцем тыкая, указывал бес, сидевший в Белинском, Чернышевском, и иже с ними.

И сколь так весьма славно описывает все те бравые усилия подобного рода на редкость жестокосердно нелепых мечтателей генерал Краснов.
Да вот уж некогда затем в эмиграции ему как назло под руку явно попалась и впрямь до чего только дурная компания, зачастую сплошь и рядом состоящая из столь несметно многочисленных осколков старой антисемитской империи.
И вот он тот совсем же маленький кусочек из той весьма ярко обрисованной им картины всеобщего хаоса сколь непосредственно предшествовавшего «кроваво красному октябрю».
Книга «От двуглавого орла к красному знамени».
«Раньше на всех этих местах были сине-красные вывески и горящие золотом надписи: "Трактир, распивочно и на вынос". Тут отравляли тело человека, но тогда лучшие умы народа, писатели и художники, восстали против них.
Толстой и Кившенко, один пером, другой кистью, описывали весь ужас, который несет в народ эта сине-красная вывеска с яркими буквами. Теперь здесь вытравляли душу человеческую, здесь соблазняли малых сих, заплевывали их юные сердца, но никто не навешивал на соблазнителей жернова и не бросал их в морскую пучину. Молчали писатели и художники, потому что это было либерально! Это шло под лозунгами социализма, и говорить против этого было невыгодно!!!»

348
Да только чего — это затем уж и стало во всем том дальнейшем кое-кому и впрямь-то разом до чего и впрямь так действительно выгодно?
Неужели практически полное разорение и разруха при всем том как есть многозначительно явном и совершенно же редкостном обрушении моральных устоев всего того ныне полностью прежнего патриархального общества?!!!
А между тем само наличие у сильных их больших денежных средств, неизменно так обеспечивает должный порядок и устойчивое равновесие.
Причем сильным нисколько не надо как слабым и немощным всем тем своим на редкость недалеким умом до чего беспрестанно его поддерживать самыми бесконечными и надо бы прямо сказать беспричинными и бессмысленными репрессиями.
И все же самое явное начало зримых и незримых мыслей об безукоризненно немыслимом доселе добре было заложено именно Базаровыми нигилистами, с их сколь так еще угловатым и крайне-то неуемным подражанием всему тому более чем самодовольно сытому и напыщенному, что с попутным ветром ленивыми волнами постепенно докатывалось и до России с того самого далекого запада.
И ведь все — это, в сущности, и близко никак явно не принимая в какой-либо тот или иной вполне трезвый расчет, наиболее главную и более чем многозначительно азиатскую сущность всей же российской державы.
А между тем ее душой всегда была именно Византия, а это восточный Рим, а вовсе не тот помпезно же западный.
И надо бы, ничего и никого более не стесняясь прямо вот так и сказать, что само уж по себе откровенно бездумное и слепое преклонение пред фетишными западными ценностями было во всем явно сродни убивающему почти всякий здравый ум наркотическому опьянению.
То есть, в том самом наиболее главном своем принципе как раз-таки нечто подобное вполне являлось именно тем никакими словами совсем неописуемым преклонением пред чьим-либо чисто внешним мишурным блеском и абсолютно же никак не более того…

349
Поскольку именно тем, считай уж фактическим и житейским пониманием всего того, чем — это они могли так еще оказаться чреваты во всем том дальнейшем, будучи вовсе бездумно наспех косо и криво привиты той и близко для них никак неподходящей и чужой российской почве, на самом-то деле владели очень так даже немногие.
Но зато на удивление многие, весьма многозначительно выпячивая при этом грудь, сурово и насуплено до чего еще явно гордились всеми-то своими чрезвычайно смутными и безмерно размытыми обо всем том донельзя скудными же представлениями…

Да вот, однако, этакие светлые мечты попросту никак не давали им буквально никакого вообще же покоя…
И, конечно, все — это разве что одна та безнадежно скверная кривда, а на весь тот искристо светлый лик благороднейшей идеи был и впрямь-таки совсем нелепо и слепо наложен именно тот блеклый оттиск каиновой печати той уж самой сущей злодейки неудачи…
И вот ведь оно то, что пишет Леонид Ляшенко в его книге «Александр II, или История трех Одиночеств»….
«Получилось так, что справа умеренных политиков поджимало правительство, проводившее в жизнь реформы и лишавшее их инициативы, слева теснили революционеры, требовавшие гораздо более радикальных изменений, чем те, на которые могла пойти власть. Либеральные же ценности, как это ни печально, оставались чужеземной диковиной, ценностями для узкого круга общественных деятелей».

350
И то было исключительно так самое преддверье, где-то ведь сколь еще отдаленно лишь некогда затем и впрямь же намечающихся диких бед и невзгод.
Ну а конец всему тому был, безусловно, до чего так явственно вполне предрекаем, поскольку нет, как нет в этой жизни вовсе-то ничего более предсказуемого, нежели чем то самое весьма сладкоречивое раболепство перед всеми своими собственными злосчастными эмоциями.
А раз весь этот бренный мир до чего отчаянно плох, то давай-ка его только лишь поболее всеми силами вовсе так навеки яростно сокрушим, и пусть себе восторжествует бес зла, раз главное тут именно в том, чтобы тот безо всякого промедления съел и нисколько при всем том никак не поморщился…
Кого?
Да как раз того самого никак небезызвестного стародавнего беса, а там и с тем новым непременно уж более чем справно со временем как-нибудь всеми силами более чем обязательно сладим.

И главное вот ведь оно уж именно как!
Среди равнин и лощин, так и не нашедших свой удел народников, попросту сколь глубокомысленно разом и потянуло в битву за правое дело