УЗОРЫ ЖИЗНИ Лирико-эпическая повесть.
«История – трагикомедия. И мои мыслишки напрасно мечутся в поисках великих непорочных имён кроме Иисуса Христа!».
Теперь я наблюдаю смену времен года с моего балкона или в роще «Лесные сараи» и сквере, которые в пяти минутах ходьбы от дома. А еще приезжая в гости к дочке, - на нашем бывшем дачном участке она с мужем построили дом. Часто делаю фотографии во время таких «прогулок», помещаю их на портале ВКонтакте и делаю в программе Фотошоу-про по своим
текстам видеосюжеты. Занятие это весьма увлекательное, но иногда, - и остро! – так хочется побродить в поле, в лесу, посидеть на берегу реки... Увы, такое теперь мне недоступно и поэтому, возвращаясь к когда-то написанному, заново. переживаю мгновения тех минут.
«Середина марта. Иду вдоль аллеи рощи «Соловьи». Посеревшие, уставшие сугробы, лужи с подтаявшим снегом, которые надо обходить, - серая, неопрятная пора. А ведь когда-то… да-да, когда-то и осевшие сугробы с выныривающими из-под них робкими, сверкающими под солнцем ручейками, и потрескивающий ледок на них - к вечеру, и карканье прилетевших грачей, и цвырканье синичек, писк воробьев, острые рога опрокинутого месяца на синем небе, - всё это будоражило, волновало, манило, обещая радость. Наука утверждает: это – гормоны, это они волнуют, радуют. Да нет же, нет! Потому и трепетали эти ощущения, что в молодости душа не была покрыта ещё не очерствевшей корой, и мир весенний вливался в неё свободно, широко, радостно, а потом…
Потом от томлений жизни, её жёстких вопросов и не полученных на них ответов, покрылась она, душа моя, струпьями разочарований, - царапинами или той самой корой, - и уже не может видеть, слышать, принимать весну, радуясь воробьям, синичкам, поскрипывающему ледку луж и воздуху, напитанному запахами скорой весны. Боже, ну почему Ты не дал человеку способности обновления каждой весной так же, как этой березе? Ведь и поднялась она высоко, и окреп её ствол, загрубела кора, но на её ветвях вот-вот закачаются веселые сережки, зашелестят ярко-зеленые листки и она, - обновлённая! - снова звенящей радостью потянется к солнцу».
Предвестия весны...
И небо голубее,
и утренний ледок в окружьях первых луж,
и клики голубей гортанней и нежнее,
и нет былой боязни зимних стуж.
Всё мимолётно в этом мире бренном, -
полёт явлений, чувствий маета.
Но хочется душевных обновлений,
хотя и знаю: это – лишь мечта!
В начале августа, когда улетают стрижи, пустеет воздух и в обрушившейся тишине даже случайные голоса не отзываются эхом, словно невидимый глушитель ограничивает все звуки и осень начинает нашептывать о своём приходе.
«Первые желтые листья в траве, под ногами, первые пожелтевшие косы берёз. И шелест в их кронах уже не летний, - в него вплетается какая-то высокая нотка, отчего голоса листьев становятся шелестящими, сухими, тревожа память всплывающими картинами бордово-оранжевых расстилов осени. Совсем по-другому поют и птицы, смолкли их зазывные трели, совсем недавно удивляющие изощрёнными коленцами и нет теперь в их стрёкотах и свистах прежней дурманящей чувственности, - так, лишь короткое попискивание или верещание при защите от агрессии или дележе случайной добычи. А солнце... разве так оно светит? Ведь летом наполняло собою каждую незавидную былинку, листок, проникало в любую тварь, согревая и лаская лучами, а теперь? Да, вроде бы греет и ныне, но скользя, наспех, а там, куда не могут пробиться лучи, прячется тень и прохлада, из которой хочется поскорей вынырнуть под его нещедрые лучи.
Нет, эта пора ранней осени мне не мила, - природа отцвела разнотравьем, отшумела листвой, отзвенела зазывными трелями птиц, - словно насытилась! – и теперь не ощущается в ней ни страстного напряжения, ни безрассудной радости, - так, рутина и сытая трезвость.
Но всё же и осень сулит много утешающего, ведь совсем скоро выплеснет она на всё, что ликовало, пело, цвело радующие глаз и душу краски мира! Но жаль, что так коротка эта её чарующая пора, - наигравшись колерами, с грустинкой, под мелкие затяжные дожди, смоет она свою броскую красоту вместе с листьями и для всего живого настанут дни, полные драматизма выживания. Но, пережив холода, всё, что выстоит, вновь подставит себя грядущей лучезарности весенних дней»
Снова дождями прощается осень,
краски смывая с последней листвы,
лишь не коснувшись валёра сосен.
Снова дождями прощается осень, -
серое небо да редкая просинь…
Эти картины совсем не новы.
Снова дождями прощается осень,
краски смывая с последней листвы.
В Карачеве недалеко от нашего дома есть овраг, спустившись в который и пройдя метров сто, выбегали мы на луг к речке Снежке. А на другой стороне оврага одиноко стояла хата, в которой жил Колька заовражный, - так называл его брат.
«Жил Николай с незамужней сестрой, женат не был, любил поговорить, посмеяться и когда возле нашего дома усаживался с братом на лавочку, то «окрестность» оглашалась его смехом, при котором он непременно наклонялся, опираясь руками на колени. Был он мастером по дереву, но я не видела его поделок, хотя брат и утверждал: «Колька – отличный краснодеревщик». Еще играл он на гитаре душевные мелодии, при этом вживаясь в них так, что по окончании надо было как бы возвращать его в реальность. Во времена оккупации фашистами Карачева тринадцатилетними мальчишками (с моим братом), бегали они ночами по городу и ставили на расклеенные немцами листовки с обещаниями хорошей жизни штамп «Смерть немецким оккупантам!» При всех своих достоинствах, Николай пил, но напиваясь, безобразным не становился, а лишь смеялся чаще, хотя иногда и не понятно – чему?.. или просто сидел, молчал, но вдруг усмехался и начинал руками вырисовывать непонятные вензеля, - наверное, перед ним всплывали какие-то образы, проявлялись ситуации, о которых уже не мог рассказывать, - и тогда брат отводил его в заовражный дом, ибо дойти до него он уже не мог.
… И до сих пор, проходя возле квартиры номер пять, вспоминается бывшая её хозяйка, довольно помятая высокая худая блондинка с ярко накрашенными губами и лохматыми волосами. Шептались соседи: водит, водит мол, Ленка к себе мужиков, и сколько ж их у неё перебывало! Да и песни попсовые, часто гремевшие из её окон им надоедали, - веселилась она, хотя были у неё дочь подросток и сын, которого я так и не видела, - придя из тюрьмы, вскоре снова туда возвратился, а дочь… Несмотря на совсем юный возраст, часто видела её во дворе в окружении развязных парней с непременными бутылками пива, они громко разговаривали, смеялись, на просьбы соседей вести себя тише хотя бы после двенадцати, не обращали внимания и как-то соседка с третьего этажа из форточки выплеснул на них ушат воды. Взвизгнули, замолчали, но ненадолго… Потом к подъезду стал подъезжать серенький помятый «Москвич» с упитанными мужичками, выходила дочь Лены с такими же, как и у матери, ярко накрашенными губами, садилась в машину, и та их увозила. Но вскоре стихли песни в той квартире, - на одном из поворотов центральной улицы «Москвич» врезался в столб и дочь погибла, а мать вскоре продала квартиру и куда-то съехала.
... Вроде бы то была счастливая семья, - симпатичные муж и жена, да и дети были такими же, - сын Олег и дочь Марина. Когда на праздники после демонстрации возвращались они домой с яркими шарами над головой, - красивые, улыбающиеся, приветливые, - то в душе пролетало облачко любования этой благополучной семьёй, но... Как же хрупок наш мир! Вскоре сына забрали в армию, попал он в Афганистан*, а возвратился в одном из цинковых гробов. Отец не вынес горя, стал пить и вскоре жена нашла его утром мёртвым. Поговаривали соседи, что она потом тоже стала «закладывать» и через год последовала за мужем.
Осталась дочь Марина. Несколько лет летними вечерами гремели из её квартиры шлягеры, слышался веселый говор, а однажды моя дочка привела со двора хромого кокер спаниеля со словами: «Давай себе оставим… Маринка выбросила его из окна, и он даже ногу сломал». И спаниель остался у нас, а Марина хотя и узнала об этом, но даже не подошла к нам спросить о собаке, и вскоре тоже куда-то съехала.
... Соседи почему-то называли её белорусской, эту одинокую невысокую пожилую женщину с цепким взглядом темных глаз, Когда мы возвращались с дачи и проходили мимо сидящих рядом с ней говорливых собеседниц, то почему-то спиной ощущался именно её прилипчивый взгляд. Не слышала я добрых слов о ней и от соседей, - по-видимому и их цеплял её взгляд, а, может, и слова, ибо поговаривали, что именно она отравила двух кошек, которых жильцы выпускали погулять на лестничные площадки. Было ли так? Не знаю. Но, наверное, не зря говорили, ибо когда она неожиданно умерла, то не услышала я слов сожаления об этой одинокой и, может быть, когда-то озлобившейся душе.
...Теперь соседнюю квартиру хозяин сдает временным съемщикам, а в не столь давние времена жила в ней семья: баба Настя с дочкой и маленьким сыном, который часто забегал к нам играть с моими детьми. Приехали они из деревни и в их квартире поселились её приметы: на полу - половики из лоскутков, на кровати – подушки с кружеными наволочками, на столике – самовар, на стене – пара лапоточков из липы, и всё это в окружении обоев с яркими цветами. Да и сами хозяева не теряли облика деревенского, - дома одевались пёстро и непременно с вышитым фартучком, говорили с мягкими окончаниями, - идёть, говорить, поёть, - и почему-то от этого становилось на душе так же уютно, как и при виде полосатых половичков и пышных подушек. Да и в общении хранили они традиции деревни, - в христианские праздники поздравляли с улыбкой, полупоклоном и добрыми пожеланиями с обязательным: «Не хворать вам и вашим деткам». Но как же скоро распался этот уютный мирок, оставив лишь хрупкие тени памяти, - вскоре умерла баба Настя, а дочка, продала квартиру и возвратилась с сыном к сестре в деревню.
... Когда поднимаюсь на свой пятый, иногда мелькают совсем легкой тенью те, о которых не могу рассказать каких-то историй, но... Вот в этой квартире одиноко жил преподаватель института, подтянутый лысоватый блондин, бросавший при встрече короткое и вроде бы доброжелательное «Здравствуйте», но за которым чувствовалось желание поскорее пройти мимо; а в этой - чета пенсионеров, и муж, всю жизнь проработавший смотрителем тюрьмы, по-видимому сохранил в себе
|
