Конечно, он жил в мире, в частности в мире людей, и помимо сознания и мысли, бессознательно, но это бытие лишь опосредствованным образом было предметом его сознания. Он думал о другом. О чем же именно? Ему и самому себе было трудно ответить на это. Что угодно могло стать таким предметом интенции сознания, его внимания. Но само это внимание тут же становилось тем, о чем он что-то думал. В этом качестве Иван мнил себя феноменологом.
Поэтому он утешался, тешил себя феноменологией экзистенциального типа в качестве лекарства от любви. Сознание любви утешительно. Оно "снимает", помогает преодолеть любовное страдание.
Может быть, Иван как раз был тем человеком, который любит попереживать свое страдание в себе наедине.
Таким образом, то есть, путем зацикливания на проблеме, заклинивания, - "клин клином вышибают", - можно очиститься от страдания, пережить очищение, катарсис, приобретя в ходе негации, отрицания позитивный опыт познания себя. Так, отрицая уже отрицание, через двойную петлю отрицания, можно снова вернуть себя из состояния раздвоенности в нормальное, гармоничное состояние мира согласия в душе.
Одним словом, "нет худа без добра".
Но мысль была не просто, не только терапевтическим средством.
Он полагал мысль, ментальную медитацию единственным способом спасения для себя, методом приобщения к вечности в здешнем, смертном мире.
Мысль манила его свой тайной. Откуда на берется, приходит к нему? Видимо, мыслью является ему невидимое, которое нечто делает видимым. Это идея. Да, идея вразумляет сознание мыслью, но она и эмоционально переживается человеком, делая его идейным, способным настаивать на ней.
Только теперь афоризм Сократа о том, что он знает, что ничего не знает, стала понятна Ивану в свете тайны познания. Чем больше нам открывается в познании, тем больше мы понимаем, что меньше понимаем. Об этом говорил и Рене Декарт, изображая умудренное неведение в виде круга знания, при росте радиуса которого расширяется окружность, как граница знания и соответственно увеличивается окрестность незнания.
Так что же он знает? То, что нет ничего постоянного, как утверждают буддисты. На что же тогда надеяться? Где и в чем находится надежная опора жизни? Если постоянно только то, что нет ничего постоянного? Это нельзя не переживать. Познание невозможно без эмоционального переживания.
Недавно проезжая мимо кладбища, Иван невольно подумал, что вот лежат люди и они никогда не поднимутся из могил. Так и его, придет срок, положат на кладбище в могилу и он будет там лежат вместе с остальными мертвецами. И когда он придет? Неизвестно. Может быть, завтра, а то и сегодня, или десять, пятьдесят лет спустя. В принципе, при относительности всего того, что есть в мире, это не важно. Важно только то, что он умрет. Так почему не сейчас? Или он очутится в нирване? Чем же она отличается от смерти, если в ней нет места желанию. В ней есть место мысли, которая одна утешает его? Нет, в ней нет и мысли. Зачем в таком случае она нужна и лучше смерти?
В чем тогда заключается смысл жизни? В спасении от смерти? Мирская жизнь, естественно, имеет конец, ибо все в этом мире конечно и смертно более или менее. Менее смертен сам мир и человеческий род, более смертен отдельно взятый человек, ибо то, что имеет начало, рано или поздно заканчивается. Это закон не только жизни, но и всего сущего в целом. Сущее в целом - это мир. Человек существует в мире. Как он может существовать помимо мира?
Верующие люди, не признающие смерть в качестве реальности, ибо ее существование противоречит признанию вечной жизни (правда, когда противоречие останавливало верующего человека и заставляло его отказаться от веры в силу того, что она немыслима без противоречия), верят в существование иного мира, уже не имеющего ни конца, ни начала, в существование которого можно верить, или полагаются на вечное возвращение, как циклическое повторение того же самого мира. В последнем случае смерть есть переход от одного цикла существования мира к другому циклы существования. Такова доктрина реинкарнации или перерождения.
Но есть ли иной мир вне сознания? Или этот иной мир есть мир сознания. Может ли сознание быть миром? Если может, то есть ли в этом сознании зона, не обусловленная материальным миром? Да, мир сознания зависит от материального мира через собственную функцию его отражения. При условии, что сознание есть не только сознание о чем-то, внеположном ему, но и сознание кого-то, субъекта, то оно, естественно, обусловлено существованием человеческого субъекта, его бытием в мире, в мире людей, а он не вечен.
Тем не менее есть ли, повторю, в сознание некоторая зона, которая независима от мира? Вероятно, нет в абсолютном смысле слова. Но может быть есть в относительном? Что в таком случае имеется в виду? Не то ли, что такая зона сознания есть своего род вход в мир идей? Такой вход может быть только простым, в виде точки трансценденции. Лишь попав туда, можно трансцендировать в иной мир. Но как в нее попасть? В ней никак нельзя разместиться не то, что телесно, но и душевным образом, ибо душа есть образ тела, его форма в сознании. Точка же входа в трансцендентный мир идей не имеет формы. Она беспредельна, не имеет размерности в геометрии материального мира. И здесь дело не в том представлении, что иной мир свернут в нашем материальном мире в точечный объект. Иной мир развернут не в наш мир, а в Я. В Я скрывается точка входа в иной мир. Есть ли указанное Я в этом мире? Трудно однозначно ответить на этот вопрос. Скажу, спрошу больше: возможно ли?
Глава седьмая. Путь к мысли
Разбирая архив моего героя я наткнулся на запись, помеченную датой восьмого мая. Спешу привести из нее внушительный фрагмент, который, как нельзя лучше "прольет свет" на исток мысли моего героя из его же, так сказать, "первых рук".
"Я всегда, как только стал думать, а думать я стал от осознания, что нельзя быть и мечтать, думал не в слова и тем более в терминах, а в чувствах, в переживаниях. Странное дело, если обычный человек в состоянии аффекта становится невменяемым, то я, напротив, прихожу в сознание, пробуждаюсь к мысли. Мою мысль заводит измененное состояние сознания.
От потери равновесия, несогласия с самим собой, раздвоения, двусмысленности, парадокса, имеющих неизбежно страдательный и сострадательный характер в случае переживания за другое существо, короче, от нехватки себя, от недостатка существования, собственной неуместности, несвоевременности, никчемности, бессмысленности и глупости, я начинал мечтать. Мечта, руководимая, точнее говоря, ведомая идеей, задавала тон, фон, мизансцену, контекст необычного настроения, изумления и удивления на котором следом разыгрывалась вместе с моим воображением мысль, выходя на авансцену сознания. В результате мечта оборачивалась мыслью, зачем я есть. Есть ли в этом смысл?
Таким замысловатым путем фантазия, как аффект, вернее, субститут страха, его вытеснение посредством замещения желаемым, очищалось мое сознание от тревожного состояния и я сознавал себя существующим в мысли.
Лишь значительно позже моя мысль нашла себя в чужих словах, придуманных другими людьми, которых я никогда не видел до недавних пор. В пору становления себя в мысли я не обозначал мысли словами, а переживал их, чувствовал их, никогда не путаясь в их интуитивных, субтильных различиях. Поэтому я и смог освоить термины мышления через философские смыслы. Смыслы являются для меня понятиями. В них я чувствую себя в "своей тарелке", ибо за ними стоят аффекты. Мои аффекты осознаются мной, как смыслы и в этом качестве концептов извлекаются из слов, которыми пользуются люди для выражения как чувств, так и мыслей. И мысли, и чувства являются для них руководством к действию, взаимодействию друг с другом. Так они понимают друг друга. Их связывает общий язык.
Выходит, что я мыслящий человек, если не мыслитель, феноменологического типа. Доя меня мысль есть феномен, явление самораскрытия изнутри в переживании того, что мне представляется. Что же мне представляется, то, чего нет в наличие. Это факт отсутствия факта, факт присутствия отсутствия того или другого. Но это отсутствие в мире переживается мной как присутствие в мысли. Вот почему у меня есть чувство истории, переживание прошлого, как настоящего, мертвого, как живого, мысли, как чувства. Для меня в мысли все настоящее, даже то, чего еще не было и уже не будет".
Я долго думал над словами своего героя, чтобы понять, что он имел в виду. Возможно, он понял, что мысль служит ему трансформатором, преобразователем непосредственного, натурального в опосредствованное, чувства в слово. Но к его чувствам нереального или ирреального, того, что отсутствует здесь и теперь, трудно подобрать технические термины философии, которые, как правило, используются специалистами от философии, профессиональными философами, для жесткой фиксации того, о чем они все думают в качестве общезначимого содержания. Это всеобщее понятие, которому они придавали то или другое толкование, место приписки в своем или общем, общественном сознании. Оно ли переживалось моим героем, как способом существования в той или иной ситуации на границе бытия и не-бытия?
Получается так, что Иван искал за всеми отвлеченными словами то, что конкретно чувствовал, когда представлял, как очевидное, то, что было, мягко говоря, совсем не очевидно. Каким было это представление? Оно было наглядно. Что он видел? Невидимое, духов, которых принимал за вещи, лица? Был ли он духовидцем, спиритом, вернее, спиритуалистом?
[justify] Неотмирность Ивана сказывалась и в том, что он никак не мог идентифицировать себя ни по роду-племени, ни по делу, каким не занимался бы. Казалось бы, он принадлежал к племени, к роду славян, в частности, к русским людям. По виду он был похож на них и говорил на