Как-то раз он завел речь о боге в беседе со своим другом детства Сергеем, с которым ходил учиться тайному знанию у туземного кудесника, колдуна Кудеяра.
- Кто такой бог?
- Бог есть бог, а Кудеяр служитель его, - коротко ответил Сергей и с усмешкой посмотрел на него.
Усмешка друга означала, что Иван в жизни не догадается о том, что имел в виду Сергей.
- Темнишь, деревня, - огрызнулся Иван. – Не хочешь говорить, что думаешь, не говори. Но я скажу. Бог есть и есть – это бог.
- Нет, есть - это бытие.
- Бытие – отглагольное существительное.
- Не путай бытие с сущим, с тем, что существует.
- Но я говорю о том же самом. Бытие есть глагол, дело того, кто или что есть. Бог есть тот, кто занят делом творения. Он есть творец.
- Бог есть дух.
- Для себя, для духа. Для нас он творец в том смысле, что вдохновляет нас на то, чем сам занят, - на творчество. В творчестве заключается для нас спасение от смерти. Смерть есть покой. Жизнь есть движение в направлении творения. Пока мы творим, мы живем. В природе нам положен срок для творения новой жизни. Срок проходит и мы вместе с потерей репродуктивной функции теряем и собственную жизнь, умираем от мужских или женских болезней.
- Если ты веришь в бога, то не можешь и не верить в вечную жизнь, которая стимулирует веру в бога, мотивирует тебя быть верующим в него, как в своего спасителя от смерти.
- Да, я бываю таким верующим в минуту слабости. Могу ли я рассчитывать на самого себя в борьбе со смертью, которая ожидает каждого смертного.
- Но как же наш Кудеяр? – возразил ему Сергей.
- Он тоже полагается на помощь духов предков, каким бы сильным духом он не был. Дух от них, разумеется, по его вере. Когда же я нахожусь в ясном, а не угнетенном сознании, то вижу спасение в мысли, как явлении идеи. Идея – это духовная сила.
- Согласен. Эта сила духа от моего Я, - уточнил собеседник Ивана.
- Наверное, только это Я твое в силу того, что ты переживаешь его, оно есть в тебе. Лучше сказать, что мы в нем. Это не то, что люди, народ. Именно с ним я идентифицируя себя, а не с народом. С народом может быть общим желудок, как и язык, который ведет к желудку, к животу, к жизни. Народ – это чисто материальная категория, или он доступен материальным образом, как номинальное обобщение тех, кто, как ты и я, есть то, что ест. Так итальянцы едят макароны и пьют вино, французы лягушек и шампанское, немцы колбасу и пиво, русские капусту и водку, евреи мацу и кошерное вино, американцы барбекю и кока-колу, и тому подобное. Поэтому одних называют макаронниками, других лягушатниками, третьих колбасниками и так далее по списку.
Подобные отвлеченные разговоры не только имели смысл для Ивана на удивление окружающих людей, которые считали их пустым времяпровождением, но именно в ним он и находил смысл того, что происходило вокруг него.
Так отстранивших от суеты повседневной жизни, в которой люди находили свой путь с помощью обиходной, бытовой или разговорной речи, Иван уходил в себя, держал дхарму, как оголенный раскаленный провод голыми руками, хваткой ума. Он уклонялся от суеты и дополнял ее тем, что открывал внутри себя. Так он практиковал два принципа творения в жизни: принцип уклончивости и принцип дополнительности.
Но если он дополнить себя можно лишь при условии собственной нехватки, самоумаления. Значит, следует практиковать прежде принцип умаления, маленького человека, ничтожества, долженствования как ничтоженствования. Ведь сказано: «Возвышающийся унижен будет, унижающийся возвышен будет». Там в ничтожестве, в прахе, в смерти является ангел, дух, бог вдохновляет тебя, чтобы возвыситься. Иначе как не повторяться в творческом бессилии, не делать одно и то же, одного да потому.
Вдохновение приходит от демона, от alter ego, от голоса внутри, а изнутри с тобой говорит небо, то, что находится по ту сторону, в зазеркалье. Оно говорит, если ты уже готов. Здесь работает сократический принцип демона.
Для готовности нужно сдерживание, накопление сил духа. На этом уровне включается в дело принцип аскезы. Ее никак не следует понимать в качестве скупости, ведь скупой платит дважды. Но преждевременно нельзя тратиться, растрачивать попусту свою силу.
Когда внутренняя сила набирает меру, тогда она выплескивается, эманирует наружу, вовне, а ее обладатель возвращается обратно в мир. Так действует принцип «возвращения на круги свою».
Чтобы творить, а не вторить, следует обновляться, дополняться, умаляться, снисходить и восходить, собираясь в себе и возвращаясь в мир для преобразования, будучи уже преобразованным. Конечно, в мире нельзя избежать объективации, превратного истолкования задуманного и осуществленного. За все хорошее надо платить, расплачиваться и рассеиваться согласно принципу энтропии.
Как-то раз проходя мимо кладбища, он заглянул туда и посетил могилы предков. Вот здесь рассеян его род, где он собран в кучу праха. Тут ли они обитают, те, кто его породили? Нет, здесь хранится, лежит их окаменевшая в виде памятников память, над их костями. Они живут в тебе, Иван. Ты воскресаешь их, вспоминая. Вечная память. Она есть в этом мире пока есть ты в нем и те, кто придет за тобой и после тебя.
Стоя над могилами предков, Иван думал о том, нужна ли ему память о себе, если его самого уже нет? Как его потомки могут заменить его самого? Никак. Ему было мало памяти. Память должна быть живой. Она жива, если есть Я. Оно есть, но твое ли оно. И дело не в том, что есть у других, когда тебя уже нет. Есть ли оно и у них тоже? А у тебя оно есть? Не присваиваем ли мы себе то, что нам не принадлежит, но мы принадлежим ему?
Его тянуло туда, за грань бытия, за горизонт событий. Не здесь, где все меняется, но там была глубина и высота, а с ними ширь. Здесь то многое меняется. Но как? Поверхностным образом. В суете ты скользишь по мембране, по плоскости событий, резонируя с тем, что попадается тебе на пути. У тебя нет времени для того, чтобы затормозить, остановиться и подумать о том, что случилось с тобой. Остановишься и погрузишься в поток жизни, уйдешь и ляжешь на грунт. И нечто в тебе отложится и сложится. Уже с этим можно работать. Появится творение и опыт владения им.
Шло время. Прошла весна и пришло лето. Иван сидел на экзамене по истории литературы и думал. Но думал он не по вопросу. Его беспокоил более серьезный вопрос, чем вопрос экзамена. Это был, можно сказать, гамлетовский вопрос. Он пишет. Но что? Роман, пьесу, эссе? Нет, пишет, чтобы излить на бумагу ту воду, которая которой полнится его голова. Это муть. Он сливает ее. Вместе с ней в песок текста уходит мусор. Так что же остается в его сетевой голове после прополки от ментального и эмоционального сорняка? В его зачищенной от всяческих идолов или призраков, мнений голове остается чистое сознание как поле философии, которое засевается идеями как зернами смысла, могущими прорасти свежими мыслями. Система этих идей или парадигм выступает в качестве сетки, сито, кристаллической решетки, кристалла, философского камня, излучающего свет знания, который отражается в сознании в виде мыслей. Сознание есть зеркало, которое при правильной, не кривой постановке способно адекватно отражать идеальный свет.
Читатели думают, что писатели, пишущие интеллектуальную прозу, пытаются поделиться с ними своими отрефлексированными, откалиброванными мыслями чувствами. О, нет, вы, дорогие читатели, еще как заблуждаетесь! Таким путем, методом письма они чистят свой ментальный организм от всевозможных шлаков, отходов восприятия, от токсичных, вредных мнений, короче, грубо говоря, от интеллектуального дерьма и тем самым заражают своих читателей чепухой, которую впитывают в себя потребители «умного продукта» - тошнотворного суррогата, принимаемого простодушными существами за «мысли мыслителей». Так складывается общественное мнение и потом навязывается людям, возвращаясь к самим писателям в виде идеологического мусора. Это эффект бумеранга. Сами виноваты: не надо было запускать в массы читателей всякую дребедень. Не выноси сор из избы, из собственной башки, но разжигай им котел, котелок собственной мысли. Думай прежде, чем делаешь, а не делай прежде, чем подумаешь.
Один сказал, как на себя написал. И потом пошла писать губерния, критики и комментаторы, в общем, толкователи, а что это означает? Так рождается миф творения, шедевра, о котором судачат, судят на всех углах. Критики ругают, так зачем же так облегчаться, не вдоль, не по течению, а поперек или, того хуже, против ветра, который дует, куда начальство вдует, в оное место. Он же в ус не дует.
Глава восьмая. Мир сна
[justify] Иван думал после сна, думал и надумал, что сон – это другая реальность, вернее, представление или сознание другой реальности. Это сознание или осознание сознания, находящегося в бессознательном состоянии? Нет, не то. Да, во сне есть нечто непроизвольное, спонтанное, даже принудительное для человека, так же объективно существующее помимо его воли и сознания. Спящий человек как бы, как если бы видит со стороны, сбоку или сверху, а то и изнутри, то, что с ним происходит во сне. Для него это ощущение не менее реально, чем от