зад, с коей стороны родной посад неведомо. Мускулы от усталости сковывала немощь, меч сам собой выпадывал из рук, щиты где-то позади брошены от безысходности. Продержаться бы до рассвета, думал каждый покамест живой воин, продвигаясь неуверенными шагами по мокрому, скользкому дну широкого лога на встречу верной погибели.
Старшой дружинник с рассеченным от брови до подбородка лицом, утирая сырым рукавом уцелевшую другую сторону, с первыми предрассветными проблесками зари, забравшись на пригорок, силился различить лохматые меховые шапки- буреки грозных батыров, но видел только шлемы да остроконечные колпаки. Выше которых устало взлетали мечи. Ужас охватил видавшего виды воина. «Братцы, с кем же мы бьемся? Остановитесь!» – надсадно захрипел он, в ответ услышав уже не звонкий, а шмякающий звук ударов. Загреб горсть перемешанного стопами снега с глиной, заглотил смочить горло и чуть громогласнее прокричал: «Стойте! Вы же со своими бьетесь!» Ближайшие воины замедлились, приглядываясь. Неужто? Среди противников яснее стали различимы схожие с ними лица, доспехи, рыжие вихры и бороды. Наступило всеобщее смятение, сменившееся горечью невыносимого страдания. Кто-то цепенел, из горла других вырывался звериный вой, кто-то, бросив меч, пятился назад глядя на свои руки, обагренные кровью невинных, пришедших на подмогу ратников из соседнего народа. Какое лихое дело сотворилось ими в эту лихую ночь. Мало уцелевших оказалось из прибывшей на зов о помощи дружины. Закаленные в жестоких боях, пережившие многие лишения, боль и смертельный страх, храбры падали на колени, рыдали и сыпали проклятья на свою же голову.
Когда солнце поднялось выше, яснее стала видна картина жуткого братского побоища. Напрасно посеченные, изуродованные тела валялись повсюду. Тем страшнее смотрелись украшенные орнаментом, защитными символами кованные доспехи, выпавшие из-за пазухи обереги, что одной веры, одних традиций ратники с ними полегли. Не защитили заговоры, против коварных врагов направленные, от дружеских стрел и клинков. Смесь подтаявшей глины, снега и крови окрасила землю в потусторонний цвет. Кровавая дымка поднималась из лога.
– Пошто же вы не сказывались ?! – тряс в своих руках старший уцелевшего воина.
И хоть язык их был различен, схожее звучание некоторых слов позволяло понимать смысл сказанного.
– Мы нарвались на засаду и решили, что вы ловко заманили нас в ловушку. Может на земли наши позарились. Не до прояснения было, когда первые наши ратники огненными стрелами встречены были. Ваш же дозорный нас днем встретил и понесся в посад с вестью.
Держаться на ногах мочи не было. Старший упал на землю, а когда различил рядом черты племянника своего, невидящий взор которого застыл, устремленный в небо, словно рассудком помутился: схватился за голову, завыл и ну по земле кататься, словно нежить какая. Кто же морок лютый такой на них навел?
К полудню вой стоял уже над всем посадом и окрестностями, да такой, что звери дикие подальше от краев тех ринулись, птицы над лесами взлетели и темными суетливыми стаями петлями ринулись по сторонам.
К ночи страшный овраг снегом свежим густо посыпало, подморозило, и скрыло от глаз людских следы роковой ошибки. Но разве в умах и сердцах снегом такое горе припорошишь?
Три дня и три ночи провожали в последний путь воинов, бесславно павших от руки собратьев своих. Дым погребальных кострищ не поднимался под снежные низкие тучи, а стелился по холодной земле, проникал между деревьями, тянулся скорбными лапами к посаду и забирался в строения, повсеместно оседая черно-серой скорбью. Глухой плач не прекращался ни на мгновение. Казалось, у всего люда вырвали из груди сердца, заставив ныть огромную не зарастающую рану. Не было двора, в котором бы не оплакивали близкого сородича, напрасно преждевременно отправившегося в загробный мир.
Клеймо великого, несмываемого позора легло на весь край. Где это видано: в то время как всей округой объединились ради защиты своей земли, посадские дружины умудрились по ошибке истребить прибывших на подмогу соседей и своих людей положить под их мечами.
А куда подевался противник, замеченный по ту сторону реки, так осталось никому не ведомо. К тому времени, как спохватились о нем, следы подготовки армии к переправе сравняло под толстым слоем чистого снега. Ни на этом берегу, ни на том многочисленную вражескую конницу заприметить не удалось. Словно в воду канули или под землю ушли. Даже какой тропой путь держали сыскать не смогли. Вот что значит сноровка степняков приходить откудов не ждали и бесследно исчезать, растворяясь в незнакомых лесах.
Позднее, когда с заставы весть пришла об отступлении назад армии батыров, люд, чуть осмелев, разбредаться по своим деревням стал, о хозяйствах, оставленных без присмотра, головы заболели. Вскоре в ближайших деревеньках потянулись вверх первые робкие языки дыма от очагов, повеяло горячей снедью, застучали топоры лесорубов, накалились горны в кузницах, гончарные мастера приступили к лепке посуды, коей на замену, побитой в суматохе да в дороге, много понадобится. За делами и заботами горе бескрайнее забываться стало и осталось в памяти людской в поучительных сказаниях для будущих поколений.
В одной из покосившейся избушек на окраине деревеньки, что за заставой на угоре стояла, под прохудившейся крышей Лада сидела у оконца на лавке, подперев тяжелую голову рукой, и с безысходной тоской смотрела в даль за край тянущейся между леса белой, пустой тропы. Старушка, приютившая тяжелую молодую женщину, дня два назад ушла родню навестить, оставив гостью домовничать одну. Мысли несчастной витали далеко от этих мест. Ночами муж снился, не ругал, не проклинал, но смотрел с укором, словно хотел понять, как она такое предательство совершить смогла и на какие мытарства дитя не рожденное дурью своей обрекла. А с рассветом сердечко за Айаса тревожиться начинало. Знала она, что войско Чайзата отошло назад, так и не вступив в бой с дружинной возле заставы. А что причиной тому стало – никому не ведомо. Вечером еще шатры их красками полыхали, а как ночной туман развеялся над стоянкой – оказалось, что все войско удалилось обратным путем, покидав часть ненужной, лишней в скором походе поклажи. Выполнит ли любый, данное чужой жене обещание, вернется за ней да к брату сведет или не бывать такому?
Глава 2
Айленка грузно топала по дому, в каждом движении ее читались нерастраченные с годами злоба, ненависть и зависть. Вот полетела в стену смахнутая со стола мощной рукой глиняная миска с похлебкой.
– А ты все сидишь, спокойно вечеряешь! – осерчала женщина на оторопевшего от неожиданного налета мужа. – Тебе бы все пожрать посытнее да на лавку завалиться, а кто будет доче моей приданое наживать? Про новый дом и не говорю уж – в старом век доживать придется.
– Мою дочь же взяли без приданого, и твоя кому сгодиться, – миролюбиво отвечал, начавший от безволия слабеть умом Гордыня.
Жена словно того и ждала, чтобы скандал учинить и найти виноватого во всех своих бедах. Словно вепрь лесной налетела она на мужа с кулаками и давай его тумаками потчевать да хулить последними словами, коими самого пропащего мужика на земле и то стыдно назвать. А у стенки дочь ее притаилась, стоит, радостно ухмыляется, мило ей когда мать вот так не за что отчима гоняет, а потом выдохнется, успокоиться и к родной кровиночке с ласковым словом подойдет.
– Да что ты баба сбесилась? Какой пес тебя укусил? – неловко пытаясь перехватить мелькающие кулаки и отступая к выходу отвечал Гордыня.
– Ты мне всю жизнь испоганил! Я ж за тебя с твоей семьей, не ценившей тебя ни сколь, боролась, на детей твоих глаза тебе открывала, про супружницу бывшую правду узнавала, а ты? Думала за счастье свою сражаюсь. А ты как был никчемным мужичонкой, только хужее сделался.
– Очнись, дурная! Как я тебе жизнь испоганил? Ты как никак в мой дом пришла с дитем. Я ж ее как родную принял, о своих так не заботился!
– Конечно не заботился! Ты ж их изгнал!
– А не твоим ли пособничеством изгнал?! Не ты ли мне всю душу вывернула: не ценят заботы, не принимают за мать, худое говорят?
– В том ты сам, дурень, только и виновен. Ясно дело ты мне угождать был должен, если рядом на постелю класть хотел.
– Да тошно от тебя уже сделалось…– вдруг буркнул мужик, да осекся, прожженный ненавидящим взглядом из-под набрякших век.
Вмиг тишина настала. Падчерица на месте замерла, ожидая худшего. Домовой валенок к себе прижал и спиной уперся в трубу печную – дабы уцелеть, ежели что полетит в его сторону. Гордыня за спиной на дверь покосился: «Успеть бы выскочить за нее, пока не началось». Не успел. Вопли от их дома далеко по улице разносились. Народ под окнами останавливался, прислушивался, да не решаясь вступиться в семейные неурядицы, отходил подобру– поздорову. С ведьмой последнее время связываться никто не хотел и врачеваться к ней обращались только в случае крайней нужды – больше своими силами перебивались.
Выдохнувшись Айленка залепила мимоходом дочери пощечину, за тем вышла остыть во двор. Щеки ее пылали огнем, в голове стучало, к горлу жар подошел. Казалось бы, успокоиться надобно – ан нет, накинула она на плечи одежонку, что на крючке проветривалась и решила идти с водяницей разговор вести об оплате за труды свои. Не ее забота, что Звенислав затянул со следствием против людской девчонки и, что от встреч с Лучезарой уклоняться чаще стал. Она свое дело справно выполнила, значит плату сполна заслуживает.
Только вот у прекрасной водяницы на то свое мнение имелось. На похищение реликвии ее ведьма подбила, обещая быстрый результат, которого как не было, так и нет. Сильнее все осложнилось: Звенислав больше делами заниматься стал,
