площадки для минифутбола, огороженный стальной сеткой. Была еще площадка для детворы с разными турниками, лесенками, горками. Я видел в парке фонтан, окольцованный все той же асфальтовой дорожкой, к которому можно было подойти с четырех сторон. Все было в этом месте города достаточно цивильно и смотрелось вполне достойно. Летом здесь наверняка было много людей с детишками. И казалось, что надо было быть каким-то вандалом или варваром, чтобы стереть это место с лица земли в угоду очередному торговому комплексу.[/b]
Выйдя из машины, остановившейся прямо возле входа на территорию парка, окруженного множеством оголенных в начале весны деревьев, я сразу испытал нахлынувшую на меня одновременно теплую и пронизывающую холодом до мозга костей волну, существовавшую как вокруг парка, так и внутри него.
Я чувствовал запах и вкус крови, я видел жуткий и отвратительный бордовый оттенок, закравшийся в самую глубину зеленоватого свечения жизни, излучаемого парком. Этот оттенок был здесь лишним, он не принадлежал естественности, характеризующей это место, это было целиком искусственный эффект.
Я слышал веселые детские голоса, смех бесчисленного множества людей, щебет птиц, слышал легкую музыку, чувствовал всеобщие улыбки и облегчение, окружающие меня пока я ходил по всем этим асфальтовым дорожкам. И будто под ними, где-то на глубине, на уровне фальшивой основы всего этого гигантского праздника отчетливо слышалось что-то грозное. Фон не фон, план не план, атмосфера не атмосфера, но скорее вкрапления горя, страха и ужаса, боли и страданий. Это все равно как битые пиксели на жидкокристаллическом экране, черные пятнышки то здесь, то там, вроде незаметные, если их всего одно-два. Пожалуй, то будет самое подходящее сравнение, которое мне приходит сейчас на ум. И все вместе они и представляли собой это неприятие. И хуже того, из них и сочился этот бордовый оттенок с запахом и привкусом крови.
И вновь я увидел Единую Сущность, зависшую прямо над парком, взор и испепеляющий ультрафиолетовый свет которого был обращен только лишь на меня одного. Я будто оказался под неким прожектором, который следил за каждым моим шагом, не позволяя мне уйти в тень.
Свет Единой Сущности буквально давил на меня всего, стремился заставить мои колени согнуться так, чтобы припечатать мое тело к земле, не позволяя мне вновь подняться на ноги. Свет Единой Сущности стремился меня просто раздавить, расплющить, чтобы мое тело слилось с холодным мерзлым асфальтом, по которому я ходил.
Это было просто ужасно.
Это было бы практически невыносимо для кого-либо другого на моем месте.
Это было со мной. С подлинным мной, прячущимся внутри меня же, огражденного силой Ани, сохранявшейся в моем теле с самого первого дня ее существования во мне.
И еще я видел и чувствовал существ, окружавших меня, но только наблюдавших за мной и не смевших приблизиться ко мне ни на шаг из своих укрытий за стволами деревьев и на их ветках.
Существ было невероятно много.
Я будто попал под наблюдение тысяч холодных глаз зрителей, оказавшись на некоей сцене или на самой настоящей арене.
Я не слышал их, но, повторюсь, видел и чувствовал.
Их молчание. Оно было просто ужасным, содержавшее в себе невероятно глубинную тишину, выраженную чем-то вроде белого шума на аудио кассете, что содержит нечто страшное для слухового восприятия, и белый шум призван подготовить слушателя к этим неприятным и отвратным чувствам.
Их взгляды. Они пронзали меня всего сверхтонкими иголками, звенящими настолько высоко, что я просто не слышал этот звук, который воспринимало лишь мое тело, сжимаясь и содрогаясь в какой-то агонии.
Парк будто предчувствовал свой конец, свое разрушение, свою гибель.
Парк готовился к этому ужасному моменту.
Парк, казалось, ждал меня, чтобы передать все то, что должно было с ним произойти как бы на интуитивном уровне своего сознания.
Я чувствовал его жизнь, хранимую им с самого начала его существования много лет назад.
Быть может, я был не тот, кого он ждал и кому желал передать все эти чувства и восприятие надвигающейся катастрофы, но однозначно у меня была та сила, которую парк хотел обнаружить внутри своих владений.
Меня, в конце концов, одолел рвотный рефлекс.
Все мое тело было наполнено какой-то тяжестью настолько, что ноги практически меня не слушались, и с каждым шагом мне было все тяжелее идти на выход.
Виктор Петрович оставался все это время в машине, оставив меня наедине с парком и со всей той мешаниной, по большей части, неприятной. Меня мотало из стороны в сторону, я был словно что пьяный.
Я был совсем обессилен.
Я не мог даже самостоятельно влезть обратно в салон ожидавшего меня автомобиля.
И даже обещанный мороз не помогал мне.
Потому что Единая Сущность продолжала следить за мной, покидающим парк.
Виктор Петрович лишь открыл мне дверцу машины, не покидая салона, изнутри, после чего я просто вполз в сиденье, чувствуя, что просто пригвожден к его спинке. Все мои мысли были посвящены только скорейшему возвращению домой, к стремлению оказаться в кровати как можно быстрее, быть укрытым теплым одеялом.
Виктор Петрович позвонил Ане по телефону, предупредив ее о моем плачевном беспомощном состоянии после серьезной физической нагрузки рано поутру.
Лишь при помощи встревоженной Ани я смог добраться до драгоценной кровати, чтобы как можно скорее уснуть и проспать почти до вечера.
Аня не расспрашивала меня о моих контактах и делах с ее отцом. Если я был нужен ему, это означало, что я действительно был ему необходим. Аня лишь хотела, чтобы Виктор Петрович гарантировал ей мое возвращение в целости и сохранности. Она просто не лезла в эти дела и старалась не задавать вопросов, понимая, что я не должен был распространяться на эту тему. Виктор Петрович без промедления взял на себя ответственность и в этот раз. Краем уха я слышал, как он просил дочь не донимать меня объяснениями после того, как я отосплюсь, пообещав все рассказать сам, когда придет время.
Это было в субботу, а на следующий день Виктор Петрович приехал к нам часов в десять утра с намерением забрать меня на час (не больше) на дачу.
Однако на дачу мы не поехали.
Вместо этого Виктор Петрович остановил машину возле уже знакомого мне дома, куда я приезжал для того, чтобы быть свидетелем его встречи с каким-то человеком, после общения с которым Виктор Петрович пообещал мне, что уже этой весной я стану владельцем данного дома.
В этот раз я не остался в салоне автомобиля.
В этот раз Виктор Петрович вместе со мной проследовал в дом за все тем же человеком куда более крупной комплекции в сравнении с его собственной. До этой поездки я считал его хозяином дома, однако, на самом деле Алексей (так Виктор Петрович периодически обращался к нему) являлся, скорее, смотрителем, поддерживающим шикарное убранство в доме в чистоте и порядке.
-Я говорил тебе о том, что этот дом будет твой, - напомнил мне Виктор Петрович уже внутри, - С этого момента ты можешь чувствовать себя здесь хозяином.
-Не думаю, что я заслуживаю такого подарка. Просто пока что не за что, - попытался откреститься я, чувствуя возможный подвох.
-Это цена твоей вчерашней работы в парке.
-А можно деньгами? – осмелел я, невзирая на присутствие незнакомого мне человека.
-Тебе не нужна собственная крыша над головой? – усмехнулся Виктор Петрович, - Сколько ты еще намерен скитаться по чужим территориям? Документы на этот дом на столе перед тобой. Там везде указано твое имя.
Файл с бумагами внутри действительно лежал на кухонном столе, где мы находились все втроем.
-А с этим домом все в порядке? – не смог не поинтересоваться я, - Меня не будут таскать по судам?
-Никто не будет таскать тебя ни по каким судам, - уверял меня Виктор Петрович, - Дом куплен совершенно легально. Прежние владельцы уехали из страны и возвращаться обратно не собираются… Да не ссы ты, еж твою мать. Я только начинаю с тобой работать, пацан. Я хочу, чтобы ты делал свое дело, которое тебе по силам. Я же говорил тебе, что со мной надо дружить.
Аня, однако, была в курсе этого «подарка» мне от Виктора Петровича.
И в первый момент я почему-то подумал об Алексее, ставшим свидетелем этих событий. Вдруг Алексей и Аня знали друг друга и могли общаться друг с другом по телефону?
И на самом деле мне не понравилась эта мысль.
Обычная ревность, о которой я прежде будто не слыхал, и считал себя каким-то особенным, которому похуй на общение благоверной с мужиками, кроме меня одного любимого. Мол, ну и что, пусть общается.
Но Алексей, который был моложе Виктора Петровича и вполне подходил под тот возраст, при котором можно вести активный разгульный образ жизни, промелькнул в моей голове на совсем короткое время.
-Я хочу посмотреть этот дом, - потребовала Аня, так и не сказав мне правды о своей осведомленности, а я оставил мысль об Алексее окончательно.
В тот же вечер, мы вдвоем переступали уже знакомый мне порог.
И Аня была удовлетворена и приятной мягкой атмосферой, сразу нахлынувшей на нее с того момента, как открылась входная дверь, и приятной внутренней обстановкой, так и располагавшей к непринужденности и чувству успокоения.
-Никаких ремонтов, - запретила Аня, - Здесь уже все на своем месте.
И я об этом даже не задумывался.
Я вообще не задумывался о том, что домашний интерьер удачно подходил мне. Подходил настолько, что мне не было резона что-то здесь менять под свой вкус. Меня все устраивало в этом доме, только и всего.
Тем более что пока я не планировал переселяться сюда, желая оставаться рядом с Аней, где мне было так комфортно, где я как бы сросся с приятной расслабляющей атмосферой домашнего тепла и уюта.
Мы заночевали в моем доме.
И ночью мне снова было видение, на все сто процентов отличное от простого сна.
Я снова видел Единую Сущность, проникшую в мой дом.
И проникла она сюда настолько легко, настолько беспрепятственно и по-хозяйски, будто то было место ее подлинных владений. Будто то было ее Логово, откуда Единая Сущность наблюдала за всеми девятью мирозданиями, оставаясь вне досягаемости от всех и каждого, кто находился в них.
Я видел свет, разлившийся в доме.
Я видел подлинную ночь, озаренную солнечным светом.
Я видел целое Бытие, доступное моему взору в стенах моего дома, совершенно закрытое для восприятия кому-либо другому, но представленное мне благодаря возможностям Единой Сущности.
[b]Будто знала Единая Сущность такое, что было важно одному лишь
