года. А когда куранты по телевизору отбивали полночь, мы с Аней зашлись в долгом поцелуе, и не было мгновений в моей жизни, которые сравнились бы с той сладостью, что чувствовал я, касаясь губ Ани своими. [/b]
Подобных мгновений между нами было уже немало. Но ЭТО мгновенье было в корне особенным, в корне важным. Наполненное страстью и нежностью, осознанием нашей зависимости друг от друга, таким оно было сейчас.
И даже Единая Сущность, казалось, была бессильна омрачить эти минуты.
И тем не менее мы с Аней все равно оказались на даче Виктора Петровича буквально следующим вечером, вдоволь наобнимавшиеся и обласканные друг другом донельзя.
На даче же гулянки планировались дня на четыре совершенно определенно. Одной еды было накуплено хер знает сколько, что уж говорить о сладостях и алкоголе. Гуляния планировались заранее и тщательно.
Естественно, что большая часть времени, что мы с Аней провели на даче в эти праздничные дни, была посвящена нам двоим. Но в особенности мне, поскольку Аню все эти люди знали лично, и даже ее чудесное исцеление после ужасной аварии, пригвоздившей Аню к инвалидному креслу, не имело такого значения, как ее знакомство со мной.
Я был не таким, каким мог меня представить кто-либо из них. Я не принадлежал их кругу. Для них я был обычной челядью, мелкашкой, чернорабочим, простолюдином. Нищебродом, наконец. Тем, кто должен был наверняка трепетать в каком-то благоговении от возможностей их, завидовать их статусу, подчеркнутому дороговизной их автомобилей, даже бояться и ненавидеть их за их уровень на социальной лестнице, позволяющий и прощающий этим людям достаточно много из того, за что я, к примеру, огреб бы по полной программе.
Потому что на даче были и, например, прокурор области, и кое-кто из чиновников из Москвы, перед которыми даже Геннадий Павлович со своим скотным двором оставался средней сошкой. Виктор Петрович приглашал и губернатора, и откровенно ожидал его приезда, которого, правда, так и не произошло.
И на самом деле не все из гостей обладали той силой, что я чувствовал в каждом из присутствующих на даче в прошлый раз. Не все из ЭТИХ приглашенных являлись самопровозглашенными посланцами Единой Сущности в моем Бытие.
Вот именно, что не все.
И оттого Аня внимательно следила за мной, будто чувствуя все то, что чувствовал я, просто находясь в их компании, пытаясь что-то ответить на какие-то их вопросы, вроде кем я работал последнее время и сколько зарабатывал. На самом деле, мне было неуютно здесь. Мне было гораздо хуже, чем было в прошлый раз. Я видел много лишних людей, не имеющих отношения к Единой Сущности, которые лишь давили на мое восприятие реальности.
Я быстро устал.
Я не видел той незримой стены между мной и всеми этими людьми, которую можно было лишь почувствовать, и я чувствовал ее, и поэтому видел в своем сознании.
Я не видел теней из какого-то далекого потустороннего мироздания и не чувствовал тенью самого себя, коснувшегося этого Бытия, которого здесь так не хватало.
Аня же ни на секунду не оставляла меня во время всего нашего с ней пребывания на даче.
И в ее присутствии мне было значительно легче.
В ее присутствии я будто и не тратил ни грамма своей силы, приведенной в активное состояние, кипевшей и пребывающей в крайне нестабильном состоянии, рвущейся на свободу против моей воли, но не могущей создать ожидаемый мною эффект разделения между мирами.
Никто из нас не был каким-то энергетическим вампиром, делящимся или принимающим жизненные силы.
И я, и они имели отношение к Единой Сущности. И я, и они обладали одной и той же ее силой. Различие между нами заключалось лишь в восприятии ее возможностей, в стремлениях пользоваться ею. И Аня отлично понимала, даже чувствовала это различие.
И лишь наедине с ней я чувствовал не просто какое-то необходимое мне расслабление. Но было некое исцеление. Было некое восполнение затрачиваемых мной в пустоту сил, было некое наполнение меня прежним мной, тающим ради поддержания этого равновесия в конкретной физической точке. Я чувствовал себя в неге, обхваченный руками Ани. Она обхватывала мою голову своими руками, ее прохладные тонкие пальчики осторожно сжимали мне виски, отчего я будто терял ориентацию во времени и пространстве. Мы лежали в кровати, обнявшись друг с другом, я целовал Аню в губы, полностью отдаваясь возникающей внутри страсти, и больше не мог ни о чем думать, будто оставивший физическое тело, и получая чувства и эмоции в обход его.
Но, кажется, ради этих минут и ощущений я еще оставался на даче, в то же время хорошо осознавая, что лишь Аня доставляла мне все необходимое в этом месте удовольствие и удовлетворение.
Я не спешил покинуть дачу, ведомый этим пониманием. И еще какой-то необходимостью пребывания здесь, не связанной тайным желанием заработать денег, как было в прошлый раз.
Хотя, конечно, и за это праздничное нахождение меня на даче Виктор Петрович подкрепил мой карман некоторой суммой.
А еще приближался мой день рождения, сразу после длительных новогодних выходных.
Прежде я не любил этот день, я старался даже не делать из этой даты какое-то особое событие в моей жизни. Я практически не обращал внимания на него. Мол, ну появился в этом мире еще один представитель человеческой расы, как будто без него было совсем худо. Или как мне запомнились слова одной эпизодической киношной героини: «чего этому миру недостает, так это еще одного крана со спермой, у которого сорвало резьбу».
Я не любил этот день просто потому, что не считал себя какой-то важностью, на которую следовало бы обращать достойное внимание. Я привык быть мелкой сошкой, привык чё-то там суетиться, чё-то там париться, копошиться, ведомый инстинктом самосохранения, контролирующего мое тело ради копейки на пропитание и чтобы за жилье заплатить. Ну и за Интернет еще, да. Я не привык к подаркам, которые мог бы устраивать себе самостоятельно в любой день недели, были бы деньги. Конечно, меня не оставляли без внимания в этот день, что, естественно, сказывалось на моем настроении и внутреннем удовлетворении. Мол, еще для кого-то я представлял интерес.
И Аня легко раскусила это мое отношение к данному вопросу.
Я не ждал от нее подарков, мне ничего не было нужно такого уж необходимого в моей жизни. Да, я понимаю: внимание и все такое в этом роде.
Поздравление меня из ее уст, содержащее в себе откровенное стремление видеть меня здоровым, счастливым, обласканным судьбой, изложенное с доброй улыбкой на ее лице, ясным светом в ее глазах, заставило меня всего трепетать в упоении. Даже поздравление от родных по телефону, от матери и отца, на этом фоне, чего скрывать, блекли.
В голосе Ани в этот миг я отчетливо услышал что-то такое, против чего невозможно было сохранять прежнюю уверенность и хладнокровие. Что-то такое, знакомое мне, но как-то стремившееся выпасть из воспоминаний, оставившее лишь чувство приятной ностальгии.
Она подарила мне белый костюм тройку с черным галстуком, сшитый под заказ и идеально сидевший на мне при первой же моей примерке. К этому костюму прилагались наручные часы. Ни костюм, ни часы я так же никогда прежде не носил, считая их какими-то необязательными понтами ради показухи.
Примерив костюм и одев часы на левую руку (Аня помогла мне повязать на шее галстук), я испытал какое-то особое чувство. Прежде его не было, и это мне было известно совершенно точно. Просто потому, что, как я уже сказал, прежде я не пользовался подобной одеждой, и никакая сила не заставила бы меня облачиться во что-то официальное и строгое.
Я скажу, что я испытал, оказавшись в этом одеянии, приведшем Аню в восторг, произведшем на нее невероятное впечатление, от которого ее, кажется, просто распирала гордость. Она даже поспешила снять меня на телефон. И под ее эмоции я будто как-то оторвался от земли, утратив чувство земного притяжения. Я действительно испытал в этот момент нечто похожее на левитацию, на некое парение над полом, на котором стоял совершенно недавно, уже примеривший костюм, но не мешавший Ане возиться с галстуком, который она ловко завязала проворными и уверенными движениями рук. Будто за моей спиной выросли крылья.
Больше того: не просто выросли, но расправились, довольно длительное время моей жизни просто сложенные и ни разу не поднимавшие меня в воздух, но предназначенные исключительно для этой цели.
На мгновенье у меня даже дух перехватило и закружилась голова.
-А почему костюм белый? – только спросил я, предовольный этими невероятными и крайне приятными ощущениями.
-Если костюм, то тебе не идет черный цвет. Вообще никак, - пояснила Аня, - Черный цвет в принципе тебе не подходит.
-Серьезно? Честно, никогда не придавал этому значения.
-Белый цвет – идеальный цвет для тебя, - настаивала Аня, оглядев меня со всех сторон, - Никакой другой тебе не подходит. Исключительно белый.
-Кефирный, - пошутил я.
-Чистый, - поправила Аня, - Я бы даже сказала – божественный. Ну, или хотя бы ангельский. Он не терпит никакой грязи, ни единого намека на нее. Поэтому требует тщательного внимания. Ответственности, если хочешь, в каждом твоем движении. Чтобы ни грамма дерьма на него не попало.
-Я буду в нем на церемонии? – спросил я, отлично поняв ее намек, который даже намеком не был.
-Нет, Зая, это мой подарок тебе, которым ты, я надеюсь, будешь пользоваться умеючи. Для свадьбы мы подберем тебе что-то проще.
-Тоже белый цвет? – на всякий случай поинтересовался я.
-Только белый цвет, - деловым тоном подтвердила Аня, сделав еще несколько снимков на телефон.
На самом деле мне не особо нравилось понимание того факта, что это не я должен был тратиться на покупку свадебного костюма. Мне не особо нравилось понимание того факта, что женщина, которая испытывала ко мне светлые чувства, которая желала мне только всего хорошего, которая заботилась о моем благополучии, брала на себя все финансовые хлопоты на элементарную церемонию бракосочетания. Она сделала мне достаточно дорогой подарок на день рождения, и я не мог бы дать достойный ответ на день рождения Ани.
Я зависел от нее. И от нее, и от ее родителей.
Я был в этих отношениях, несмотря на искренность своих чувств, на вторых ролях. Ведомым.
[b]Конечно, Аня относилась ко мне искренне, без какой-то идеи меня унизить, пристыдить моей финансовой недалекостью, несостоятельностью из-за моего же недообразования или какой-нибудь лени, по вине которых я не мог или же не хотел зарабатывать больше. Больше того, я понимал смысл ее подарка. Она видела во мне если ответственного, то старавшегося нести эту ответственность человека. Она хотела, чтобы я рос над собой, она хотела,
