И вот я проснулся и вдруг понял, что порталы давно открыты, и что я пребываю в этом состоянии перехода из реального Бытия в то, о чем рассказывали священные книги, писанные посланцами Единой Сущности. Понял я, что попал в эти порталы против своей воли не один десяток лет назад, когда юный был, когда многого еще не знал и не понимал, но уже где-то глубоко внутри про себя что-то чувствовал.
Поклонники Дьявола, сатанисты – нет другого определения для посланников. И как же бесновалась толпа, приветствуя их появление и предложения дать желаемые ею блага и возможности. Поверила толпа их речам.
А взамен потребовали посланцы ее богатства.
«-Мы здесь, чтобы все продать», - как-то услышал я признание одного из них.
И ведь действительно начали посланцы Единой Сущности – Дьявола в облике солнца – делать то, за чем пришли, облаченные, но не обремененные властью.
И как-то незаметно летнее солнце, под которое было легко и беззаботно, стало самым настоящим врагом моим. И последние несколько лет каждое лето становилось все более невыносимым. Вместо приветливого тепла – жестокое бездушное пекло, выжигающее листву и траву, и даже в тени тяжко находиться.
Последние несколько лет я слышал из уст средств массовой информации о глобальном потеплении, о том, что это естественный процесс. И прежние холодные зимы и теплый летний период, что я помнил, должны были остаться в прошлом. Я понимал и знал о том, это не вполне естественный процесс, ускоренный людской деятельностью.
И там, где были богатые леса, чем издавна славилась моя Родина теперь, согласно снимкам со спутников, голые земли. Огромные квадраты выкорчеванных с корнями деревьев, благодаря действиям самых настоящих вредителей в человечьем обличье.
И все это совершено пришлыми на мою Родину так называемыми людьми, которым все равно на мой дом.
«-Мы здесь, чтобы все продать», - заявили посланцы.
И ведь продали.
И не просто продали, но отдали на самое настоящее растерзание. Даже не на разграбление, но на самое настоящее изничтожение.
Продали тайно, под видом аренды на сотню лет.
А чтобы замести следы массивных вырубок, устраиваются пожары, о которых из года в год каждым летом вещают газеты, радио, телевизор, все, кто только может говорить. Целыми железнодорожными составами в семьдесят-восемьдесят, а то в сто вагонов, вывозится драгоценный лес. И именно лес и есть основная защита от пагубного ультрафиолета солнечного света. Именно лес поддерживает такую температуру, при которой солнце излучает тепло, а не печет и не стремится выжечь дотла.
Массированная вырубка происходила и до появления посланцев Единой Сущности в моей стороне. Но вырубка, а не изничтожение до голой земли так, чтобы с корнем. Ибо на месте старого должно быть что-то новое. И на месте поваленных деревьев должны расти новые, и никакой голой безжизненной земли, уготованной даже не под застройку, а просто, чтобы было напоминание о некогда наполненном жизнью крае.
И ведь действительно сажали вместо срубленного леса новый. Что-то я не знаю случаев о том, чтобы прежние руководители на моей Родине продавали или сдавали в аренду на сто лет целый край ради того, чтобы друзья и союзники моей страны, о которых мне рассказывали на протяжении последних нескольких лет, превращали его в безжизненную пустошь, при этом еще скрывая следы своей «деятельности» в дыму нескончаемых пожаров, выставляя виновниками их нерадивый люд и незатушенные окурки от сигарет.
Благодаря вот таким посланцам последние лет пять-десять лет я наблюдал и продолжаю наблюдать, как лето начинается едва ли не в марте. В апреле точно. А уже в мае плюс приближается к тридцати градусам. В мае уже духота, не имеющая ничего общего с теплом. В мае еще даже не успевает начаться купальный сезон, но вода успевает прогреться и так и манит окунуться.
В мае же начинается самый сезон для торговцев мороженым и прохладительных напитков. Да что там, прохладительные напитки. Обычная водопроводная вода, дополненная углекислотой, которую хлебают тоннами.
И даже дождь не доставляет той свежести, которой хватило бы для полноценной передышки. Даже дождь теплый, под которым нет желания стоять, расправив руки в удовольствии и подставив каплям лицо.
И единственное, что хоть как-то может облегчить пекло на улице – ветер.
Ветер и сквозняк.
Это означает риск простыть. Особенно если одежда на теле сырая от пота.
Мое тело постоянно потеет в лето. И от духоты, начинающейся уже с восьми часов утра, и от физических нагрузок, к которым относится, в том числе, ходьба.
Моя работа включает в себя ходьбу. Ходить приходиться много, и под пекущим солнцем я нахожусь по нескольку часов в день. Оно не достает до меня в тени домов или деревьев, и они похожи на совсем микроскопические островки в целом бескрайнем океане жгучего ультрафиолета, и под воздействием ветра я могу ненадолго остановиться на одном месте, чтобы перевести дух.
Я не боюсь простыть. В летнее пекло меня просто тянет пот холодные кондиционеры, под сквозняки, под освежающий душ. Летом я принимаю душ по два-три раза за день. Это означает расходы на шампунь и гель для душа, на которые я вынужден тратиться чаще, чем, например, зимой. Хотя и последние зимы зимами не назвать (все по той же причине потепления).
Я ненавижу лето. Я вынужден его ненавидеть.
Поправка, я вынужден ненавидеть то, что зовется летом последние несколько лет, стремящееся просто испепелить, угнетающее и тело, и дух (и я сейчас говорю лишь о себе).
Больше того, я наблюдаю этот ужас каждый день в летний сезон, настраиваясь на него еще с начала с весны в надежде, что хотя бы в этот год будет не так жарко.
Надеясь, но про себя понимая, что лучше не будет.
Я бы хотел поверить в эти естественные природные процессы, именуемые глобальным потеплением или похолоданием, и с учетом осознания того факта, что законы природы изучены совсем каплю (а океан - и того меньше) и люди и сами нихуя не знают о том мире, в котором живут, а все эти «мудреные» книги так называемых экспертов в области физики, химии, биологии, чуть более чем полностью приукрашены домыслами, часть меня верит в то, что глобальные повышение или понижение температуры не зависит от вмешательства человека в естественный порядок вещей, существующий в моем Бытие.
Но вот я трачусь и на холодную воду в торговой точке, на то же мороженое, на то, чтобы потом не вонять в начале и в конце рабочего (да и не только), пропитанного ультрафиолетом дня и после душной ночи, на то, чтобы моя одежда не воняла потом и не содержала белые следы его спустя часы, на билет на общественный транспорт, который, кстати почти всегда надо ждать по несколько минут под палящим солнцем, либо на такси, которое довезет до конечной точки быстрее, но дороже. Я трачусь и понимаю, что зной и беспощадное солнце, по факту, звезда из разряда карликов, делает кого-то богаче в финансовом плане. А если кто-то извлекает из чего-то прибыль, думаю, этот кто-то постарается устроить все так, чтобы источник этой прибыли старался просуществовать как можно дольше.
И тогда мне на ум сами собой приходят технические устройства, только еще больше усиливающие этот жуткий ультрафиолетовый эффект, губительный для всего живого, даже для тех, кто прячется глубоко под землей или глубоко под водой.
Я видел тот сон, и проснувшись после него в холодном поту, я пришел к выводу, что то был не просто сон, но нечто похожее на то, как если бы я на какое-то время оказался вновь наяву…
конец
Глава 3: Трио С-О-Н
Сентябрь
-Рота, подъем!
Повестка пришла к Нему в сентябре. Он ждал ее, готовый к тому, чтобы стать еще одной безмолвной пешкой из тысяч прочих безмолвных пешек, брошенных прямо в горнило армейской машины, как говорится, на отъебись. Правда жизни оказалась для Него простой и безжалостной: никаких физически неполноценных, только симулянты, привыкшие бить баклуши, пока мамка кормит. А Он как думал, Его болячки станут для Него своеобразными ангелами-хранителями? Думал, привольные детство и юность, при которых розовые очки кажутся буквально частью физиологии, будут длиться и длиться? Думал, что сможет оставаться в стороне, и колючая проволока, разделявшая привычное для Него мироздание на жесткие ограничения и безграничность бытия, не попробует Его на вкус? Кто сказал Ему, что Он – другой?
Он должен почувствовать тонкие нити колючей проволоки, пронизывающие напитанный безмятежным солнечным светом воздух – мягкий и игривый, принуждавший Его к воле. Он должен почувствовать их тонкий – опасный и пронзительный – звон, который, на самом деле, раздавался повсюду. Но должен ли был с учетом попыток тех же матери с отцом вправить Ему мозги и заставить хотя бы получить образование? Как будто тяга к воле и безмятежности была заложена в Его генах с самого момента Его зачатия. Мог ли Он слышать противный пронзительный звон колючей проволоки, испоганивший чистый благосклонный к Нему воздух? Понимал ли Он, что уже перешагнул за проложенную ей границу, отправленный родителями сначала в детский сад, а затем в школу? Да конечно понимал. И понимал, и чувствовал. Понимал и чувствовал, несмотря на солнечный свет, тянувший Его обратно на приволье. Там был Его реальный мир, там был Он сам со всей Его действительностью и ощущением жизни, день за днем становившийся лишь ярче и красочнее.
[b]И связь с ним сохранялась. И оттого Он мог предчувствовать, даже предвидеть. Будто Ему были доступны все варианты тех или иных событий, касавшихся Его напрямую. Хуй его знает как можно было это объяснить, но оно работало, напоминая о себе даже в Его жестах, казавшихся ему произвольными, совершаемыми Им спонтанно, будто устраиваемыми не Им самим, но частями Его тела. Как было, например, с перспективой Его похода в армию. Совершенно отчетливо Он помнил, как стоял перед зеркалом, отдавая честь четким движением руки и практически идеально вытянувшись по стойке «смирно», видимо, уже пребывая где-то на территории воинской части. Он не хотел попасть туда, и это было нормально для самого настоящего распиздяя призывного возраста, чья жизнь представляла собой полную свободу действий. Это было даже чересчур нормально. Нормально настолько, что выявленные в ходе медкомиссии физические отклонения казались Ему хорошими друзьями, последствий наличия которых для здоровья Он просто не понимал. Хорошими друзьями, из-за которых Ему пришлось провести некоторое время в диспансере на обследовании, но не абсолютно надежными. Просто потому, что Он понимал, что такое
