недобор призывников. [/b]
Куда большей дикостью Ему представлялось позирование в одних только трусах перед членами комиссии, стоя на деревянном квадрате напротив стола напротив военкома. В этот момент Он чувствовал себя самым настоящим куском мяса, в любой момент, пущенным на убой. «-Пухленький, жирненький, на чистом сливочном масле воспитанный», - так и лезло Ему на ум. Ему было крайне неприятно в этот момент. Он чувствовал холодные стальные взгляды, которыми Его оглядывали как на какой-нибудь скотобойне перед процедурой разделывания каждой частицей своего сознания. Его, таки, поймали в некий силок, которого он страшился и надеялся избежать. Ему пиздели о каком-то долге перед Родиной, представление о которой у тех, кто, рассказывал Ему об этом, имелось самое поверхностное, если имелось в принципе. Его же Родина осталась там, за пределами видимой глазами колючей проволокой – приволье, самая настоящая безграничность, наполненная мягким и теплым солнечным светом, и никакого намека на стальные звенящие нити, противно режущие глаза и слух. Там все было намного свежее и ярче блеклости и размытости, где правят бал указания таких же узников, одним из которых должен был стать и Он. Он видел перед собой этих узников во всей полноте их неволи, спрятавшихся в шкурах армейских костюмов и больничных халатов, сложив руки по швам и стоя на деревянном квадрате в полуголом, нахуй, виде.
Чувства отвращения, стеснения, ненависти, и жалости смешались в Нем тот момент, сдерживаемые все той же колючей проволокой, обернувшей Его так, что нельзя было пошевелиться. Он чувствовал превосходство тех людей над Ним, исполнявших чью-то волю, прописанную такими же людьми, которая требовала подчинения. О да, подчинение. Тогда Он, кажется, осознал всю полноту смысла этого слова, казавшегося Ему невероятно ничтожным, практически несуществующим. Ему втирали о том, что Он должен был стать настоящим мужиком, Ему втирали о самой настоящей школе жизни, о том, что армия – это почетно, что армия – это уважение, что только трусы откупаются деньгами и липовыми справками о хлипком состоянии здоровья. Он отлично понимал тогда, что все эти пафосные речи и лозунги о патриотизме и любви к Родине – откровенный пиздеж из уст тех, кому давно стало похуй и на Родину, и на правду, и на самих себя. Он отлично понимал, что кусок пожирнее сделал бы свое дело и отправил бы Его в запас без колебаний. Он отлично понимал, что для них, давно смирившихся со своим статусом узников, обвитых колючей проволокой с ног до головы, Родина там, где больше платят, где надежные связи. Их устраивало быть узниками, их устраивало быть обвитыми колючей проволокой с головы до ног. Они выполняли свою работу, которая повелевала ими, которая стала частью их самих и нередко приносила им радости в жизни в виде денег, коньяка, конфет. Их родные и близкие тоже стояли вот так: в одних лишь трусах на деревянном квадрате, те, которым не удалось отмазаться или откупиться. Ах да, те еще, которые маленько помешались на том самом патриотизме, имевшем в перспективе карьерный рост и стабильный доход. Вроде прадед - военный, дед – военный, отец – военный, семейная традиция такая. Очередной, на самом деле, пиздеж, имеющий в своей основе желание пристроить свой зад как можно более удобнее внутри обесцвеченного серого периметра, огороженного колючкой.
Пиздеж – основное условие существования в пределах колючей проволоки. Стоя в одних лишь трусах и сложив руки по швам, Он чувствовал слабость, витавшую над столом комиссии, пронизывающую каждого из ее представителей. Он чувствовал эту слабость повсюду в тот момент. Он чувствовал эту слабость, исходящую из чрева, огороженного колючкой, инстинктивно стараясь держаться от нее как можно дальше. Слабость была подобна некоей болезни, вирусу, поразившему каждую частицу тела и сознания их, исполнявших возложенные на них по их же доброй воле обязанности. А впрочем, какая, нахуй, воля? Попав в недра, очерченные колючкой, Он не встретил никого, кто имел бы хоть малейшее представление о воле. Зависимость от гормонов, от алкоголя, от легких денег, спускаемых в игровых автоматах, от виртуальной реальности, даже от откровенной наркоты – вот их воля. Зависимость от начальника, от косого взгляда, от чьих-то языков, от кресла, маячащего на пару ступенек выше на иерархической лестнице, что придумана самими же двуногими, вроде как мыслящими созданиями как средство от скуки – вот их воля. Зависимость от примитивной страсти и заинтересованности физиологическими данными партнера, которую Он легко заметил в глазах врачихи – вот их воля. Что знали они о воле, частью которой Он себя чувствовал на всех уровнях своего существования? Что знали они о воле, кипевшей в Нем, звавшей Его куда-то во всех направлениях одновременно, как если бы Он каждый миг своего существования разрывался на бесчисленное множество частей? Они рождались и умирали в пределах колючей проволоки, путь за пределы которой был им заказан уже с момента появления их в этом мире. Даже запахи, исходившие от них, были тусклыми, обедненными, практически бесцветными.
Стоя перед ними, Он чувствовал себя более чем живым, более чем просто существующим в этом мире, с которым чувствовал самую острую связь.
Им было похуй на Его физические отклонения. Но даже представляя весь их похуизм, практически не сомневаясь в их намерениях поставить еще одну галочку в угоду плану по набору очередных призывников, про себя Он еще надеялся на их благоразумие. Нет, даже не на благоразумие, но на элементарную человечность, о которой в пределах колючей проволоки стоило забыть и не пытаться вспоминать смысла ее. Но чем больше Он надеялся, чем дольше Он старался сохранить внутри эту веру в людское, которое еще можно было в достатке найти за периметром, огороженным колючкой, тем сильнее росло в Нем нечто, оставленное внутри волей. Оно все больше приходило в состояние некоего бурления, само собой приводилось в движение, испытываемое Им с особой чувствительностью. Оно требовало от Него смирения, но больше того, стоило Ему почувствовать это смирение, как данная сила стремилась заполнить каждую частицу Его физического естества. Все негативные чувства и эмоции Его по отношению к тем, кто загнал его в периметр, огороженный колючей проволокой, перемешались друг с другом до состояния взаимоуничтожения, оставив Ему лишь трезвый ум. И еще уверенность в каждом Его слове и жесте, даже в каждой Его мысли.
Нечто внутри Него требовало некоей перестройки, настроя на новые условия бытия, в которые Ему предстояло попасть, и которых нельзя было уже избежать. Эта новая реальность в одно мгновенье стала для Него какой-то предсказуемой, какой-то рутинной. Будто Он однажды уже был свидетелем ее, будто Он стал персонажем какого-то многосерийного фильма, каждый эпизод в котором был Ему хорошо знаком. Будто нечто новое в Его жизни оказало на Него впечатление всего на мгновенье, и благодаря воле, поселившейся в Нем, которая требовала лишь смирения, это новое бытие не казалось Ему столь мерзким и отвратительным. Будто Он знал все наперед, и оттого практически не удивлялся своему новому статусу товара на этом облаченном в армейскую униформу, мать его, рабском рынке.
Как бы противно и неестественно это не звучало, Его покупали на сборном пункте. Ему было трудно назвать этих людей в погонах людьми, прибывшими, непосредственно, из воинских частей за новобранцами. Без стеснения они называли себя покупателями. Его же так и подмывало поинтересоваться ценой, которая была уплачена за Него: в рублях ли, в долларах, может быть, в фунтах стерлинга стоила Его тушка, осмотренная со всех сторон, даже изнутри во время похода по врачам. Может быть, стоило с Ним поделиться? Но и это унижение Он проглотил со всем спокойствием и хладнокровием, которые влились в Него благодаря Его преданности воле. Все было еще впереди, Он знал, что Его время лишь приближалось.
Он был хорошо осведомлен об армейских порядках, и в первую очередь о дедовщине. Он слышал рассказы ребят, возвращавшихся из армии, сводившиеся к одному и тому же, Он видел кино на эту тему. И вот теперь Он должен был быть готов показать свои зубы, которых не было с рождения, и Его воля не допускала физической агрессии, обделив Его этим должным быть качеством. Он просто не мог нанести удар кулаком по ебальничку своим обидчикам навроде лишенного подобной функции механизма. Он знал, что наверняка может последовать ответка, а вслед за ней наступит физическая боль, которая была хоть и переносима, но крайне неприятна. В детстве он много раз испытывал ее самыми разными способами: от ударов током до порезов острыми предметами. Такова была плата за излишнюю Его любознательность и стремление насладиться каждым моментом желаемой им воли, где зачастую глупость правит бал. Он вполне понимал и принимал свой статус уличного тюфяка, стараясь не выпендриваться перед сверстниками, с которыми, между прочим, почти не общался. Его участь в армии должна была быть предрешена, и родители старались сделать все, чтобы их сын не попал в эту молотилку.
С волками жить – по-волчьи выть. И та перемена, что произошла в Нем, должная привести Его в замешательство, на деле ничуть Его не удивила. Как будто этот воздух, скопившийся в пределах колючей проволоки над бетонными плитами забора воинской части и вышками часовых, в один миг напомнил Ему о Его подлинном существовании вдали от приволья. Как будто и не было никакого приволья вовсе на самом деле. Как будто выдумал Он эти мифические место и время, наивный и беспомощный в породившем его бытие. Как будто был жутким зверем Он, которого надо было держать под семью замками неустанно, денно и нощно, чтобы не вкусил зверь крови своих надзирателей. Все обострилось в Нем до предела. Каждая минута, проведенная в казарме, была наполнена энергией, рвавшейся из Него наружу. Он не сразу попал в роту, до принятия присяги должный провести целый месяц на карантине вместе с родным призывом под руководством сержантов. Месяц на то, чтобы осмотреться, освоиться, принять новые обстоятельства, которые (Он чувствовал и понимал это всем своим естеством) никак не были совместимы с Ним. Он оказался лишним в этих условиях, чужаком. Хотя кое-кто из тех, кого Он знал, не стеснялся признавать факт Его визуальной принадлежности к военщине, отмечая идеальное соответствие Его физических параметров и военной формы, которую Он, таки, примерил.
[b]Перед комиссией Он прошел письменные тесты, в ходе которых выявилось Его стремление к небу. Он не стал скрывать, что хотел бы попасть в военно-воздушные силы, представлявшиеся Ему идеальным местом возможной (и неизбежной) армейской службы. Он не переставал чувствовать небо внутри себя. Связь с небом оставалась для Него куда важнее связи с родителями, вообще со всеми родными и близкими, которых Он воспринимал как временных спутников в бытие, принявшем его. И даже существующее вокруг Него бытие было проходящим. Лишь небо над головой имело статус Вечности. И этот статус –
