будто оказался внутри этого существа. Больше того, Он чувствовал себя сердцем его, подлинным естеством его, подлинной его сущностью, скрываемой им от сторонних глаз. Он чувствовал себя намного живее его, намного реальнее его, намного возможнее, оставаясь внутри периметра, огороженного колючей проволокой и отличая неестественные звуки, казавшиеся при звучавшем марше какими-то помехами, которых, конечно же, не должно было быть, но которые сохраняли ему жизнь. Не благодаря творцу, но по воле Его, оказавшегося внутри демона.[/b]
И демон не отторгал Его, при каждой новой встрече появлявшийся в этом ужасном и одновременно уютном для Него месте. В этот момент Он чувствовал себя каким-то дополненным, каким-то целостным, каким-то сформированным. И можно сказать, что в эти часы своего сна в привычном Ему физическом теле, Он был максимально здоров, готовый по первому же приказу ринуться в бой. В эти часы тело и дух единого целого соединялись вместе, обретая четкую прочную форму.
Ему, кажется, дали шанс в том бытие, что приняло Его однажды, восемнадцать лет назад. Кто-то или что-то за пределами колючей проволоки, куда Он прежде так не хотел попасть, наслаждавшийся привольем со всеми его благами. И было ли это шансом на самом деле? И после пробуждения Он чувствовал некую досаду и неуверенность. Сила внутри, кипевшая в Нем, взявшая Его под свою опеку, велевшая Ему подчиняться ей, в конечном счете, намеревавшаяся увести Его за этот очерченный колючкой периметр, представляла собой это нечто, при должном осмыслении являвшаяся этим самым шансом. И при всей перспективе армейских будней, открывшейся Ему внезапно, пока Он чувствовал ее, пребывая в казарме и примерив хаки, пробудившейся после восемнадцати лет отдаления от тела, готового вершить кровь и разрушения по воле своих хозяев внутри периметра, яркое и пестрое приволье все сильнее дышало в лицо, как будто Он и не покидал его ни на мгновенье. Не для горя и разрушений бытие приняло Его однажды, не для исполнения чьей-то жестокой воли, преследующей лишь личные цели. И будто однажды оставил Он свое грозное тело, не знающее жалости перед тем, как явиться в этом мире на свет. И лишь память Его оставалась с Ним, которая должна была оставаться лишь воспоминаниями о каком-то далеком прошлом где-то на значительном отдалении от Его нынешнего местонахождения в пространстве и времени.
Однако воспоминания, кажется, не утратили своей сладости, и при первом же удобном случае вспыхнули с новой силой. А если точнее, то они будто пробудились при Его попадании в определенные условия, принятые в окружении колючкой. Они никуда не делись из его сознания, затемненные узорами приволья, которым Он привык наслаждаться и будто не мог насытиться с самого раннего детства. Он просто не должен был забывать о своей прошлой, настоящей жизни, полной убийства врагов, щедро пропитанной их кровью и слезами невинных жертв Его деяний смерти и истребления. И так, наверное, хотели те, кто призвал Его к существованию в физическом мире.
Это было нечто новое, предложенное Ему прежней волей, которую Он знал с момента своего появления в этом мире. Быть может, предостережение, смысл которого не должен был открыться Ему сейчас. Однозначно не сейчас, и про себя Он понимал, что этот момент обязательно случится в будущем, предоставив Ему соблазн вернуться в реальность, скрывающуюся в глубинах уводящего за собой гимна. В ЕГО реальность, туда, где Он был ведущим, где Он чувствовал себя так же свободно, что и в этом мире за пределами колючки. Это предостережение, со всеми его перспективами, со всеми благами, со всеми, выражаясь простым языком, плюшками и ништяками надежно поселилось в Его сознании. Он понимал, что испорченный военный билет вряд ли сулит Ему будущую армейскую карьеру (только с большими деньгами или хорошими связями) с должностью и пенсией, однако перспектива солдата, такого же храброго, такого же дерзкого, такого же сильного во всех смыслах этого слова, который ожидал Его каждую ночь в своем логове, нашла свое местечко у Него в голове, и к ней Он мог обратиться в любой момент. И тогда Он мог бы постараться найти и деньги и связи, так необходимые Ему для ее достижения, хотя здравый смысл подсказывал Ему, что такое вряд ли случится в обозримом будущем. Да и вообще в будущем.
Воля была дороже, вновь принимавшая Его. После своего обследования в больничке и комиссии, принявшей решение об отправке списании Его в запас по состоянию здоровья Он вернулся в часть уже в качестве гражданского лица в ожидании оформления всех соответствующих документов. Он вынужден был носить армейскую униформу, вынужден был вставать все так же по команде, ходить строем в столовую, исполнять какие-то приказы вышестоящих по званию. Но все было иначе. Отношение к Нему было другим, более мягким. Он хоть и носил хаки, хоть и продолжал подчиняться каким-то приказам, Он был гражданским. Дело лишь оставалось за формальностями и официальными документами. Он стал ненужным в роте, Он стал лишним, Он стал инородным элементом. И на какой-то миг те образы, что были у Него в голове, сохранявшиеся всякий раз поутру, и ставшие еще сильнее за время, проведенное Им в палате больницы после армейского госпиталя, слегка покачнулись. Как будто Он впервые глотнул того воздуха, что насыщал безграничное пестрое приволье, оставшееся за периметром, огражденным колючей проволокой, и от этой свежести у Него закружилась голова.
И этот освежающий и освеживший Его всего глоток будто заставил Его проснуться, убаюканного цикличным все повторяющимся маршем в Его голове. Заставил проснуться и увидеть самого себя внутри периметра со всеми его правилами и ограничениями, которые недопустимы для людского естества с рождения, но придуманными им для признания своей собственной убогости, что ли. Он и раньше мог представить себе это ограниченное существование, все эти приказы и указы со стороны таких же людей, но с металлическими символами на одежде по отношению к другим людям молодого возраста, лишенным этих блестящих штуковин, а потому почему-то обязанных исполнять их волю (самую разную, в том числе, считающуюся уничижительной). Ему было сложно понять это неформальное разделение на «запахов», «духов», «черпаков», «слонов (солдат, любящих охуительные нагрузки)», «дедов». «Фазаны», «хуяны» - чего только не придумано в самых разных частях и родах войск. А разница-то всего лишь в сроках своего пребывания внутри периметра цвета хаки. Хули же – школа жизни. Подготовка к новому периметру, огороженному колючкой, именуемому окружающей действительностью, взрослением, определением своего места в жизни, полной несправедливости и какому-то маниакальному стремлению утопить тебя на самом дне.
Нет, неправда. И Он понимал весь ужас этой несвободы, начинавшейся в стенах казармы, вбиваемой в головы людей с металлическими символами на плечах армейской униформы другим людям, у которых этих символов не было.
И в той же степени Он понимал и чувствовал все значение власти, доминирования, в том числе немалой, а даже львиной доли физического доминирования одних людей над другими. Страха физического воздействия, страха физической боли, именуемой сторонним физическим воспитанием. Жесткости, именуемой необходимостью взращивания в себе мужских качеств, даже чувства локтя, природного человеческого единения друг с другом под пафосные речи о необходимости сохранения рода. Другими словами, быть отпизженным табуреткой, бляхой армейского ремня, голыми руками и ногами сразу несколькими служащими, и все такое в таком духе – значит естественный отбор, непригодность для дальнейшего полноценного существования, непризнание своего человеческого естества кем-то со стороны. А кто же там, со стороны, воспитанный все тем же страхом, толкавшим на отпор? Или то ангелы, нахуй, с крыльями, из другой плоти и крови? Мол, да я, блядь, нахуй, ебашил на раз всех этих «черпаков», «дедов», «духов», чтобы, пидоры, знали свое место. Я же нормальный, нахуй, пацан, правильный весь такой из себя. Справедливость понимаю. Или, все же, что-то не так?
И Он осознавал, что нет, не так. На тот момент времени Он не видел ни в одном из этих людей того, кто походил на воина из Его снов. Даже среди офицерского состава. Все это был по большей части такой же молодняк, лет по тридцать пять-сорок, ну максимум, пятьдесят, не имевший никакого отношения к окопам и боевым действиям где-либо. Эти лица предпочитали отсиживаться в своих креслах, бухать, вести свои дела и делишки, покрикивая на подчиненных им солдатиков и отдавая им какие-то приказы. Быть может, им и были знакомы и физические тренировки, и боевые учения, теоретическая часть, даже тактика, и они действительно что-то умели, но в первом же реальном бою от таких «командиров» вряд ли бы вышел толк. И Он бы не удивился их бегству с поля боя. Эти люди, посвятившие себя армии, занимались совсем другими задачами, найдя для себя тепленькое местечко.
А солдатики. А что солдатики? Солдатики выясняли отношения между собой, выпячивая друг перед другом грудь от гордости своего срока службы, тая в себе обычные человеческие обиды от лишнего замечания и поливания себя грязью. Все оттого, что большую часть времени им просто нечем было заняться, а то, чем они занимались, в реальном бою не имело должного значения. Ну кроме, разве что, физической подготовки. Независимость личного состава роты от офицеров была видна Ему невооруженным глазом. Все сами по себе. И только пиздюли сержантов и «дедов», а по факту, «черпаков», получивших долгожданную волю после года службы, поддерживали в роте более-менее порядок, поставив каждого из солдат на свое место.
Это было однозначно не Его место, где главенствовал принцип всеобщего похуизма, явно далекий от духа объединения и чувства локтя перед потенциальным врагом. Он так и не увидел того лидера, который собрал бы воедино всех и каждого в пределах не одной только лишь роты, но и всей части. Он так же понимал, что лидер здесь и не был нужен в принципе. На самом деле он был: Система. И Он приходил к мысли, что Система контролировала каждый подобный периметр, и в каждом воинском расположении происходил подобный разброд. Где-то больше, где-то меньше. Но он существовал. До определенного момента, естественно. Ведь не могло быть так, чтобы не было других, таких как тот, кого Он видел во сне почти каждую ночь. Он не был единственным, кто чувствовал Демона, призванного для горя и разрушения, Он просто не мог быть единственным. Но таких стоило искать.
[b]И вот Он, наконец, отправился за пределы колючей проволоки, на прежнее приволье, отброшенный Системой за излишнее рвение быть востребованным в мирное для нее время. Но, однако, Он не потратил это время зря, вернув некие воспоминания о своем боевом прошлом. Ну еще впервые в своей жизни зарядил кому-то по ебальничку, пусть даже если за это был крепко поколочен в ответ, вследствие чего и был пока что списан. И не просто наебнул сержанту, что называется от души, а просто сломал нос и выбил зуб.
