величественный и всеобъемлющий – Он чувствовал у себя внутри. Оттого Его сердце билось сильнее и как-то гордо, как-то по-особенному. Лишь в небе Он чувствовал себя самим собой, таким, каким Он должен был быть на самом деле. Там, в небе, не могло быть ничего похожего на колючую проволоку, даже намека на нее. Там, в небе, безграничная воля проливалась неиссякаемым потоком на землю. Для Него. Чтобы чувствовал Он свое подлинное существование.[/b]
Тесная казарма, огороженная колючкой поверх армейского забора, была недоступна для той силы, что чувствовал Он в небе. Связь оказалась нарушена, и Он подготовился к этим изменениям, отдавшись тому, что хранилось в Нем и требовало от Него смирения. А то, что было в Нем, в обычных условиях могло бы стоить Ему даже жизни. Потому что резкий тон в голосе, сам голос Его, изменившийся до неузнаваемости, и слышимый Им самим как какой-то демонический рев или рык, который был способен просто превратить в кусок льда всякого, кто встретился бы на его пути, должен был бы заставить бояться даже его обладателя. Потому что каждое движение Его стало каким-то не просто резким и четким, но практически мимолетным и неуловимым для глаз. В каждом движении Его пробудилась какая-то излишняя сила, в том числе физическая. Даже ребята из одного с Ним призыва были слегка обескуражены, зная Его мягкий и откровенно слабый прежний характер.
Он будто переместился в другое измерение, в другое тело, не принявшее Его прежний дух, но требовавшее иного Его сознания. Будто некий вожак, предводитель грозного и жуткого на один лишь внешний вид его представителей войска. Каждый солдат его восседал на мощном черном коне, облаченном в тяжелую стальную броню, крепко сжимая поводья толстыми твердыми пальцами, заключенными в такие же прочные стальные латы, сверкавшие на солнце от идеального блеска. Каждый солдат в этом войске был подобен куску металла, защищенный стальной броней с ног до головы, что и лошадь под ним. Каждый солдат Его войска был вооружен мощным рубящим оружием самых разных форм и размеров, обученный искусству ведения боя и разрушения. Каждый солдат Его не знал пощады и жалости, воодушевленный Его призывами сеять боль и страдания, которых не знал свет, будто вырвавшихся из глубин Преисподней. Сам же Он всегда оставался сильнее и безжалостнее каждого из своих воинов. В голове Его неустанно звучал этот тягучий мрачный марш с сочными барабанами и глубоким воем синтезатора, окрылявший все Его воображение и окунавший Его сознание куда-то в самый эпицентр бесконечного средневекового сражения. Даже поход, не предусматривавший никакого намека на битву, был для Него схваткой с непримиримым соперником. Он видел эти образы и слышал эту музыку каждую ночь своего пребывания в казарме, производившие с Ним эти метаморфозы. Сон Его был глубоким и беспробудным, даже более глубоким, чем прежде.
По ночам Он был рожден для битвы, и каждая ночь, казалось, возвращала Ему воспоминания, изобилуя самыми мелкими деталями их, которые просто невозможно придумать, не имея перед глазами конкретных четких образов. Армия позволила Ему почувствовать себя лидером, хоть и по ночам. Этот дух возобладал над Ним, проявляясь в Его поведении едва ли ни с первого мгновения Его пребывания в части, еще до того как Он примерил новенький хаки. Ради подчинения этому приятному Ему чувству, он принял резкое, даже уничижительное по отношению к самому себе отношение со стороны младшего сержанта отделения, в котором оказался среди двух десятков своих сослуживцев. Ради статуса жесткого лидера, готового вести за собой верную ему толпу Он готов был выполнять самые блядские приказы старших по званию, откровенно потешавшихся над Его тщеславием. И в то время как Он готов был вгрызаться в горло своему призыву, чувствуя нестерпимый зуд в собственных кулаках, сержантский состав просто угарал с Его рвущейся жопы.
Однако марш в Его голове звучал и звучал, и Он запомнил его в деталях, способный насвистеть мотив в любой момент со стопроцентной точностью. Этот марш был с Ним постоянно, то и дело отправляя Его воображение в очередную кровопролитную битву. Не имели значения мотивы, не имела значения правда, которую Он отстаивал, побеждая очередного врага. Он был рожден для войны – в этом заключался смысл его существования, в этом же заключался смысл все новой пролитой крови, как Его воинов, так и солдат противника. Его призвали как какого-то демона после проведения особого ритуала, возможно отдав за Него чью-то невинную душу. Призвали ради ведения боя.
И только Он один, казалось, и понимал, и чувствовал свое подлинное призвание, внезапно открывшееся Ему в пределах колючей проволоки, незримой и неслышимой всеми прочими, среди которых Он оказался. Был ли Он взаперти или же это с Ним заперли их для того, чтобы Он подготовил и обучил их? В этот миг стремление остаться в шкуре цвета хаки, посвятив свое будущее армейскому делу, охватило Его с ног до головы. Это была фальшивка (и Он понимал это), являющаяся, однако, частью Его силы.
И когда Он набросился с кулаками на младшего сержанта Его отделения, это был лишь вопрос времени. Хватило лишь одного слова, выплеснувшего Его недовольство, наконец, наружу. Он ебнул сержанту от души, наебнул два или три раза, Он не помнил в тот момент количество наносимых ударов. Естественно, что Он получил в обратку. И потом еще раз, от других сержантов, отправивших Его в санчасть. Ему было настоятельно рекомендовано комиссоваться, ибо в противном случае Его ожидало несладкое существование в роте после присяги. И похуй на уровень Его возможностей. Потому что Он изрядно подзаебал как сержантский состав, так и своих собственных сослуживцев. Такие как Он вдруг оказывались не нужны, но энергия, бурлившая внутри, требовала свое. Он хотел расходовать ее. Тело Его хотело расходовать эту силу в то время, как сознание Его пришло к некое движение, огражденное от приказов к подъему и сну, хождению строем в столовую, тянуть носок на плацу, или же петь не от души, а по принуждению. Конечно, в санчасти оказалось не столь свободно как Ему бы хотелось. Тем не менее, помятый сержантами, Он чувствовал себя как-то в своей тарелке, как-то по-прежнему.
И с первой же ночи своего пребывания в санчасти, понимая свою скорую отправку в специальное учреждение для небольшого обследования и признания себя немножко непригодным в качестве солдата в мирное время с последующей комиссией и отправкой домой, Он встретился лицом к лицу с тем, кто привел Его к физическим увечьям и больничной койке за излишнее (звероподобное) рвение носить армейские погоны. Нет, Он не глядел демону прямо в глаза сквозь глухую, начищенную до блеска сталь шлема, лишенного элементарной прорези глазниц.
Первая же ночь в санчасти перенесла Его сознание в самое настоящее царство Хаоса, в самые недра Геенны огненной, где визуальное восприятие происходит на подсознательном уровне, на звуках, на ощущении собственных чувств и эмоций. И можно сказать, что в тот момент Он будто провалился куда-то вглубь самого себя, в чернейшую Бездну, пронизанную бесконечной болью, жгучим все сжигающим жаром и смертельно режущим холодом, слившимися друг с другом в страшную единообразную Сущность. Он отчетливо слышал ее дыхание и голос – тот самый марш, формирующий бытие, участь которого была предрешена Им самим и Его верными бесстрашными и безжалостными воинами. Серое и черное, затянутое непробиваемой мрачной пеленой туч и холодным солнечным светом, застрявшим между облаками, средневековье, пропитанное солеными привкусами крови и металла, оставалось Ему таким близким и родным. Однако Он ЗНАЛ, что это не так. Он ЗНАЛ, что окружающее Его бытие лишь часть чего-то намного большего, тем не менее, все такого же Ему близкого и свойского.
Но больше того, те разрушения, что УЖЕ произошли по воле Его вторжения и нападения на эти благодатные земли, залитые кровью их обитателей, оставались здесь с самого начала своего существования. У них не имелось другой истории. Как будто данное бытие уже появилось таким искалеченным и изуродованным вместе с Ним самим. И все представления о пестроте и разнообразии цветов и красок, которыми оно должно было бы быть насыщенным, так и оставались возможными представлениями. И стоило Ему сделать шаг куда-нибудь назад или в сторону, и этот мир мог бы предстать во всем своем подлинном великолепии. Но лишь теоретически, на уровне допущения. Если бы Он мог, конечно, допустить, лишенный таких вероятностей.
Он появился среди этого хаоса и опустошения на свет. Не из чрева матери, но не менее естественным путем, если чье-то стремление к Его рождению можно так назвать. Но даже тогда Он не смог указать на своих «родителей», слыша с самого первого своего вдоха жуткий и яркой отпечатавшийся в сознании марш, гнавший Его к свершению своей разрушительной миссии. Однако с самого первого своего вдоха Он чувствовал, что подлинное Его призвание, выраженное теми, кто хотел Его рождения, скрывалось где-то посреди множества причиняемых Им горя и страданий, до которого Ему еще предстояло добраться. Там, где Он обрел жизнь, получил, скажем так, временную плоть и кровь, тоже была колючая проволока, четко ограничившая мрачное серое бытие. И по ту сторону периметра, поля которого были обозначены ею, как будто больше ничего не могло быть. Только Бездна. Тот, кто призвал Его быть физически, казалось, не знал о том, что за пределами колючей проволоки существовало что-то еще. Или же просто намеренно исключил из сознания своего детища даже вероятность такого существования.
Он слышал насыщенный в деталях шум сражения – звон металла скрещенных мечей, яростные и отчаянные крики и рычания схлестнувшихся друг с другом воинов, жалобные и горестные стенания женщин и детей, грохот рушащихся под Его натиском стен. То была самая настоящая какофония, способная свести с ума неподготовленного слушателя. Звуки терзаемой плоти, отчетливые на слух брызги крови из смертельных ран, хруст ломаемых и разрубаемых костей могли бы показаться неподготовленному свидетелю с богатым воображением страшной пыткой. Но где-то на заднем плане, где-то далеко, но не менее ясно, отчаянно пробиваясь под толстым слоем какого-то родного марша, вновь и вновь повторявшегося перед Ним, слышался легкий щебет птиц, чистый и окрылявший детский смех, доносилось даже шипение морской пены, лобзавшей каменистый берег под теплыми лучами доброго солнца. И все это происходило за пределами колючей проволоки, и Он чувствовал это, сколь бы тщательно не старался Он не обращать на это внимания. Это пробивалось к Нему и пыталось разбавить подхлестывающий Его марш само собой, будто кем-то со стороны навязанное специально для Него. Будто не мог Он быть АБСОЛЮТНЫМ исчадием зла, рожденным все тем же человечьим естеством, в котором не умерло то, что сохраняет природой заложенное в каждое живое существо сострадание. Будто и сам Он был человеческим естеством, несмотря на свою принадлежность демоническим силам.
[b]Он
